– Вот, культуры, да. Простите. Но я к тому, что у вас все четко. У вас планомерно. Вы
– Гм… – промычал Эдвард. Слушал он вполуха. – Хрень. Ну и?
– Ну, почему я дрожу? Мысли странные очень пришли – от них и дрожу.
Я вот думаю, что время, мне отпущенное, – оно ведь мое!
Мое ведь, да?..
Наверное, да… Или?..
Но я его совсем не чувствую! Будто оно не мне принадлежит. Оно будто идет само по себе. Тикает, а я… А я со стороны на него смотрю – и офигеваю…
Тик-так, Томас! Тик-так… Проходит жизнь твоя, смотри…
И с жизнью у меня ведь так же. Будто я сижу в челноке. И меня, челок мой, несет меня поток. Бурный, своевольный!
Непреклонный и… И сильный! Сильный – сильнее нет!
Весла у меня… Ведь у меня никогда – никогда! – в жизни не было весла… И руля тоже.
И я, получается, трепыхаюсь в бурном потоке – как ему угодно. Как ему заблагорассудится. И выходит, что лодка – она плывет, как ей вздумается!
А ведь в ней я сижу!
Но просто как наблюдатель. Как зритель своей жизни.
Кручу по сторонам головой, как на аттракционе, а уж поделать – ну поделать вообще ничего не могу. Куда вынесет река – туда и вынесет. Не от меня зависит.
Или вообще не вынесет… Так и будет мотать, пока не сбросит с водопада…
И мне вроде было раньше одновременно и страшно – и покойно так плыть… Было хорошо! И немного грустно – оттого, что поделать ничего не мог.
Но в целом – я лежал на дне, понимаете, покойно. Как труп…
Викинги – они трупы в лодках пускали, вы знаете. Поджигали их. Вот, я был как труп в этой своей лодке…
А сейчас я как будто… не знаю, прозрел! Или нет. Ожил?..
В общем, я увидел, что у меня под банкой лежит якорь… И я вот думаю… Я же могу!..
Могу, да?..
Герр Эдвард, я же… могу?..
Якорь?..
Хотя страшно… Да и надо ли…
Ну брошу если…
Что мне делать-то потом со своей свободой?..
Томас оторвался от молока и посмотрел на напарника с такой сильной надежной, будто Эдвард сейчас одним словом или действием развеет все его сомнения.
Даст
Эдвард медленно перевел глаза с парочки на Томаса. Сконцентрировался.
– Хуебой, Томас, – сказал он зло. – Я твоего медвежачьего не понимаю вообще. Какой еще, блять, поток? Какая, нахуй, лодка?.. Мы в Нанте, сидим в кафе, и ты пьешь хреново коровье молоко и жуешь чертов хлеб с маслом!
Есть сегодня. Есть сейчас. Кайфуй!..
А завтра… С черта ты вообще думаешь об этом, а? Ты –
// В айсе утрируют и обесценивают.
Томас открыл рот и ошеломленно огляделся. Почесал бляшку на щеке, нахмурился.
Эдвард звучал убедительно – впрочем, как и всегда.
Наверное, он прав?..
Вдруг действительно все так очевидно? Вся лихорадка и смущение души Томаса произошли оттого, что он
И в итоге думы завели его в дремучие джунгли, из которых он никак не выберется уже которые сутки.
Вот же: перед ним теплое молоко и тосты с маслом. На востоке ждет Марила. Свою работу они делают хорошо – поймали две взрослые сферы.
Все идет замечательно – так чего он усложняет? Высосал, как говорится, проблему из пальца.
Все верно.
А завтра?
О завтрашнем дне он подумает завтра…
Простые слова – но Томас успокоился, дрожь поутихла.
Он пожал плечами – будто одним этим жестом сбрасывал давящую тревожность – и взялся за последний бутерброд.
Все-таки Эдвард – гений.
Эдвард усмехнулся и поднял недоеденный круассан.
– Хоть ты выглядишь, как старик, Томас, – сказал он, – но это не значит, что ты реальный старик. Тебе всего двадцать пять! И ты глуп. Не забывай об этом, когда смотришься в зеркало… Да и к слову, поумнеть тебе вообще не грозит. Возраст в принципе не повод взрослеть…
Собственная сентенция хлестнула бумерангом: напомнила Эдварду о словах матери.
Эдвард словно наяву увидел презрительную полуулыбку мамы. Дым ее сигареты. Как она сидела перед ним самодовольная и расфуфыренная.
Взгляд сверху вниз.
И на него снова накатило.
Настроение враз испортилось, аппетит пропал. Зачесалось все тело.
Он сжал челюсти – и с силой бросил задницу круассана на тарелку.
Вишневые кишки и внутренности расплескались по всей столешнице. Эдвард раздраженно вздохнул и затер большим пальцем левой руки ладонь правой.
Прикрыл глаза.
Очень захотелось что-нибудь сломать или разрушить.
Навсегда… Чтобы исчезло.
А вообще, будь его воля: мир – такой, каким он его знает, – перестал бы сейчас существовать.
Он желает другой мир – гораздо лучше…
А
Эдвард тяжело выдохнул – и посмотрел в окно, где темная туча расползлась на все небо.
