Да, давно уже длилась эта связь, удобная и необременительная для Князева и рискованная, чреватая многими последствиями для Вали Поповой, детной вдовы, жившей одним домом со старухой свекровью. Однако как бы хорошо им ни бывало, планов совместной жизни они не строили. Сперва Князев предупреждал Валю, что жениться на ней не собирается, так что пусть не тратит на него молодые годы. Она отмалчивалась или, улыбаясь извинительно, говорила, что ничего и не ждет, ни на что не надеется, а сердцу – не прикажешь. А после уж Князев все неохотнее отпускал ее в короткие и мимолетные их встречи, и теперь Валя уговаривала его походить в клуб на танцы или где-нибудь в командировке или отпуске присмотреть себе хорошую девчонку и жениться. Первый раз, дескать, сорвалось, второй – обязательно получится. «А ты пошла бы за меня?» – спрашивал он. «Я для тебя старая, – отвечала она, – жена должна быть моложе, а я старше. Буду уж тебе полевой женой, а в город уедешь – женишься на образованной. Степка-то мой, дурак, ровня мне был…» Однажды он спросил, почему она называет покойного мужа дураком, нехорошо ведь. Она с сердцем сказала: «Конечно, дурак! Из-за рыбалки этой проклятой жизни решился, меня в тридцать лет вдовой оставил, деток осиротил. Непутевый дурак! Никогда ему этого не прощу…»
…Князев и Дюк пошли провожать полуночную гостью. Погасли фонари на главной улице, ни одно окно не светилось в этот глухой час. С темнеющего открытого пространства реки ровно тянул колючий хиус. Серебристо мерцали в лунном свете мягкие контуры сугробов, заснеженных крыш. Заречные дали, где небо и земля сливались, стыли в морозной сероватой дымке. Скрипел под ногами укатанный снег. Чем ближе к дому, тем торопливее шла Валя. Князев придерживал ее за руку, не давая пуститься бегом, чувствуя сквозь варежку тепло ее руки.
Не доходя переулка, остановились. Князев взял Валю за отвороты шубенки, приблизил к себе, она поцеловала его чуткими своими губами, но бегло, торопливо, на лице ее уже лежала печать озабоченности.
– Когда же мы увидимся, Валюша?
– Как захочешь, Андрюшенька.
– В следующую субботу?
– Нет, Андрюшенька, в ту субботу не смогу и в воскресенье не смогу. Гости приезжают, родня. Потом как-нибудь. Сама приду, ладно?
– Тебе, может, помочь надо? Дровишки там, то-сё?
– Хватает у меня помощников, всего хватает. Ну, бывай…
Князев шел домой и думал о Вале. Больше двух лет она с ним, а знает он о ней немногим больше, чем в первые дни знакомства. Есть какой-то предел, не очень далекий, за который ему не проникнуть, а там-то и происходит ее жизнь, опутанная и связанная отношениями с детьми, свекровью, с многочисленной родней. И когда он, движимый любопытством или желанием разобраться, помочь, даже в самые ласковые и откровенные минуты начинал подбираться к тому, что скрывалось за этим пределом, она всегда либо смехом и шуткой, либо внезапной угрюмостью уводила разговор в сторону. Она знала о нем многое, он о ней – почти ничего, только поверхностные анкетные данные. Иногда он чувствовал себя с ней мальчишкой, зеленым юнцом и не обольщался ее кратковременной покорностью. Чужая душа – потемки, душа взрослой женщины – далекая непознанная галактика, лететь до которой всю жизнь.
Николай Васильевич Арсентьев жил в типовом двухквартирном доме. Вторую квартиру должен был занять Пташнюк, но там делали ремонт, и Дмитрий Дмитрич гостевал у своего начальника. Семьи обоих были пока что в Красноярске.
Большую часть времени Дмитрий Дмитрич проводил на базе – в мехцехе и мастерских, домой являлся поздно. Шумно и неаккуратно мылся, гремел посудой на кухне, бойко стучал ложкой в тарелке, громогласно разговаривал с полным ртом, не остыв от дневных перебранок, и эта бесцеремонная шумливость начинала раздражать Арсентьева. А с другой стороны, было удобно, что заместитель под боком.
– Вот что, Дима, – сказал как-то Николай Васильевич. – На камералке творятся безобразия. На работу опаздывают, с работы уходят, когда хотят, женщины днем бегают по магазинам. В общем, разгильдяйство, с которым надо кончать. Давай-ка займись этим.
Склонившийся над нарядами Дмитрий Дмитрич искоса взглянул на Арсентьева, блеснули синеватые белки:
– Стыц, моя радость. Опять я?
– Тебе удобней.
– Пусть то… общественность этим занимается.
– Подключим и общественность.
Пташнюк поморщился, бросил карандаш:
– Не люблю я с интеллигенцией возиться. Вот, ей-богу, не люблю! С рабочим человеком легче. Он мне матюга, а я ему пять матюгов, и порядок. Договорились, поняли друг друга.
– Никаких матюгов! – Арсентьев строго округлил глаза. – За грубость буду строго наказывать. Ты меня понял?
– Понял, понял. Дмитрий Дмитричу всегда самая грязная работа достается.
– На то и заместитель.
Операция, которую Дмитрий Дмитрич Пташнюк осуществил в одно морозное утро конца октября, не имела кодового названия, почти не готовилась, но, тем не менее, проведена была с ошеломляющей дерзостью.
