Князев выключил свет, пристроил в изголовье свернутую телогрейку и влез в спальник. Дрова еще не прогорели, на потолке шевелились красноватые отсветы. Князев лежал тихо, курил, улыбался своим мыслям. Завтра он сделает вот что: предложит Матусевичам организовать коммуну. Не все ли им равно, где жить: в арендованной у какой-нибудь тетки комнате или здесь, у него? Он убедит их в этом, и все будет хорошо. И им, и ему. Все поровну, никакого благодетельства. Упирать на то, что это ему надо. А разве не так? Вот только Валя не сможет теперь бывать здесь, но и это со временем образуется.
В конце коридора экспедиции, перед кабинетом Арсентьева, за тяжелой, обитой кровельным железом дверью, в строгости и тишине вел спецработу отставной майор Артюха. Деревянный барьер разделял комнату на две неравные части – клетушку для посетителей, где едва умещались стол, стул и чернильница, и святая святых. В святая святых на укрепленном брусьями полу вдоль стен выстроились несгораемые шкафы и сейфы. Посредине впритык стояли два стола – письменный, за которым Артюха писал, и большой чертежный, на котором он разворачивал карты. В комнате неистребимо пахло металлом, сургучом и ружейным маслом.
Артюхе было за пятьдесят. Одевался он всегда одинаково: темный двубортный пиджак, галифе защитного цвета и белые чесанки (в теплую пору – хромовые сапоги). С сотрудниками он держался официально, во внеслужебные отношения вступал с весьма ограниченным кругом лиц.
В тот день, когда Князев встречал Матусевича, Артюха появился на пороге камералки, назвал фамилию Афонина и кивком указал на коридор. Афонин как раз боролся с послеобеденным сном и не сразу осознал, чего от него хотят.
– На выход, с вещами, – подсказал Высотин, и Афонин пошел.
Артюха отпер дверь, вошел первым и, мгновение поколебавшись, впустил Афонина в святая святых. Письменный стол был пуст, как у следователя в кино, и, как у следователя, лежала там одна-единственная папочка-скоросшиватель. Дальнозоркий Афонин прочел надпись на ней: «Акты на списание боеприпасов». У него отлегло от сердца.
– Какое казенное оружие имелось в отряде? – спросил Артюха.
– Маузер и наган.
Артюха достал из папки листок бумаги, в котором Афонин издали узнал собственноручно им составленный акт.
– Так, – сказал Артюха. – Карабин системы «Маузер» и револьвер системы «Наган». Кроме того, в отряде имелась ракетница. И вот вы чохом списываете патроны к карабину, патроны к револьверу, ракеты сигнальные и указываете такую причину: «израсходованные для сигнализации и отпугивания диких зверей…» Каких это вы зверей отпугивали?
– Что значит, каких? – Афонин хлопнул белесыми ресницами. – Всяких. Диких.
– И часто они на вас нападали?
– Что значит часто… В тайге всякое бывает. Спишь, вдруг собака лай подымет. Выскочишь, пальнешь пару раз… А в чем дело, Аверьян Карпович? Все так списывают.
– Как вы их списали – я вижу, – строжась, сказал Артюха.- Меня интересует, как вы их израсходовали.
– Как списали, так и израсходовали.
Афонин решил стоять на своем. Патроны они в конце сезона расстреляли по консервным банкам, ракетами салютовали на Октябрьские, но признаться в этом – значит опровергнуть скрепленный тремя подписями акт.
– Вами было получено тридцать ракет, две обоймы к карабину и десять патронов к нагану. Итого, пятьдесят единиц. Многовато для диких зверей.
– Ракеты – на сигнализацию. И часть патронов.
– То-то на Седьмое ноября фейерверк был над поселком геологов… В общем так, товарищ Афонин, – Артюха подержал акт в пальцах, словно бы демонстрируя его легковесность, отогнул замятый уголок и положил перед Афониным. – Я его у вас не приму. Идите с ним к Николаю Васильевичу, там и объясняйтесь.
– К Арсентьеву? – с затаенным испугом переспросил Афонин.
– Прямо сейчас и идите.
– Да спросите кого угодно! – воскликнул Афонин. – На черта мне эти патроны? Я же не присвоил их! Оружие я вам сдал в полной сохранности, так? А что – патроны?! Они для того и выдаются, чтобы их расходовать. Не буду же я вам на каждый выстрел акт составлять.
– Ничего не знаю,- отрезал Артюха. – Идите к начальнику.
Афонин взял листок и, бормоча о бюрократизме, вышел.
У Арсентьева никого не было, секретарша впустила Афонина сразу. Очутившись с глазу на глаз с начальником экспедиции, да еще в роли ответчика, Афонин растерялся, дело свое изложил путано, сбивчиво и, не докончив, протянул акт.
Арсентьев пробежал его глазами, начертал размашистую резолюцию и оставил акт подле себя. Доброжелательно поглядел на Афонина:
– Аверьян Карпович иногда излишне внимателен к мелочам, но ничего не попишешь, такая у него работа. Людей надо приучать к порядку, что он и делает.
– Спасибо, Николай Васильевич, – прочувствованно сказал Афонин.- Не знаю, чего он ко мне придрался. Все так списывают.
– Да вы садитесь, – сказал Арсентьев, – садитесь, Борис Иванович.
Собственное имя и отчество прозвучали для Афонина в устах начальника экспедиции уважительно и солидно. Он присел на краешек стула, догадываясь, что у Арсентьева к нему какой-то разговор.
– Как продвигается отчет?
