Афонин сразу успокоился и проникся к себе еще большим уважением: вот он, рядовой, можно сказать, геолог, сидит у начальника экспедиции в кабинете и докладывает о положении дел. С отчетом все в порядке, отчет движется, и если ничего не случится (в таком ответственном разговоре нельзя давать стопроцентную гарантию), то уложимся в срок, а может, и чуть раньше.
– А что может случиться? – полюбопытствовал Арсентьев.
– Мало ли… Пожар может, землетрясение… Боеприпасы в сейфе у Аверьяна Карповича могут взорваться… Ответственный исполнитель может заболеть.
– Вон как… – Арсентьев заулыбался, заиграл ямочками на щеках. – Вы предусмотрительный человек. И все-таки будем оптимистами: противопожарный инвентарь у нас в полной сохранности, с боеприпасами, я думаю, тоже ничего не случится. Ну, а здоровье ответственного исполнителя… Кто у вас, кстати, таковым числится?
– Князев. Как начальник партии.
– Ах, Князев. – По лицу Арсентьева промелькнула тень, – За Андрея Александровича можно не беспокоиться, здоровье у него отменное.
– Да, не жалуется пока.
– Это хорошо. Здоровье – это главное. Ну, а о вашем здоровье он беспокоится?
– О моем?
– О здоровье подчиненных своих.
– А-а… Так видите ли… Мы все люди здоровые, чего о нас беспокоиться.
– Трудно больного сделать здоровым, а здорового больным – пара пустяков. Особенно если заставлять людей работать в дождь, не обеспечив ни продовольствием, ни снаряжением необходимым, ни даже связью.
Афонин понял, что имеет в виду Арсентьев, и согласился: да, это был рискованный шаг.
– Александрович, конечно, человек жестковатый, – добавил он. – В позапрошлом году студенты хотели такую шутку сделать: прибить у палатки дощечку с надписью: «Деревня Князевка. Крепостных 30 душ».
Арсентьев вскинул брови и с удовольствием захохотал:
– Князевка? Прекрасно! И что же? Побоялись?
– Не то что побоялись… Не посмели.
– Это, в общем-то, одно и то же. Ну, а как у вас лично с ним взаимоотношения складываются?
Афонин никогда не задумывался, какие у него отношения с Князевым, и сейчас напряг память.
Три года он под началом у Александровича. Дружбы меж ними не было, но не было и подлости. Замечания – получал. Споров старался избегать: не любил спорить, не умел, да и разве переспоришь начальство… Хотел бы он другого начальника? Пожалуй, что нет…
И Афонин честно признался:
– Отношения у нас нормальные, деловые.
У Арсентьева опять что-то мелькнуло в глазах, все-таки не умел он владеть своим лицом.
Внезапно Афонин осознал, что начальник экспедиции ждал от него иного ответа, и весь этот заданный разговор, все это сооружение на каркасе из наводящих вопросов осело, потеряв под собой почву. Он виновато глянул на Арсентьева – тот теперь смотрел иначе: настороженно, жестко. Афонин поводил пальцем по краешку стола и, краснея, сказал:
– Отношения у нас деловые, но… Как бы вам сказать… Ну, не любим мы друг друга.
Он умолк, ожидая реакции Арсентьева, но тот тоже молчал.
– Разные мы люди, но дело не в этом. – Афонин торопливо нащупывал утерянные нити разговора, искал верный тон. – Геолог он неплохой, но трудно с ним. Тяжелый у него характер. Давит он на людей, ни с кем не считается, только себя слушает.
Арсентьев чуть заметно кивнул, как экзаменатор, наконец уловивший в ответе студента нечто приближающееся к истине. Поощренный Афонин заговорил еще торопливее, даже с горячностью:
– Хотя бы та история прошлым летом. Я, правда, не присутствовал, но это же самоуправство. Ни с кем не посоветовался, хоп-хоп – все сам, по-своему. Даже не знаю…
– Вы многого не знаете, – остановил его Арсентьев, – но речь сейчас не о том. Мы с вами взрослые люди, Борис Иванович, и должны понять друг друга. Мы оба руководители, оба отвечаем за работу на своем участке. Над каждым из нас есть руководитель повыше: это естественно, кроме того, у всех нас есть чувство долга перед обществом, есть обязанности гражданина, члена коллектива. Время волюнтаризма кончилось, сейчас правит коллективный разум. И все-таки отдельные рецидивы самоуправства имеют место, и очень важно вовремя предотвратить их, так как они могут привести к тяжелым последствиям. В нашей гуманной системе предупреждению проступка придается гораздо большее значение, чем наказанию за уже совершенный проступок. В данном случае я говорю, конечно, о мерах чисто административных. Администратор должен быть и воспитателем. Но, – тут Николай Васильевич поднял палец, – чтобы предупредить проступок, надо знать о нем заранее. Вы согласны со мной?
– Да, конечно, – закивал Афонин.
– Борис Иванович, вы – второе лицо в партии, так сказать, правая рука Андрея Александровича, его официальный заместитель по всем вопросам. Разумеется, вы в курсе всех его служебных намерений. Мы уважаем и ценим Андрея Александровича, но, учитывая некоторые индивидуальные черты его характера… Словом, Борис Иванович! – Арсентьев трижды прихлопнул ладонью по столу. – Если вы увидите, что Андрей Александрович опять что-нибудь затевает, вы немедленно мне сообщите. Это в интересах и Андрея Александровича, и коллектива, и лично в ваших.
