— Ну и подрались, — голос кикиморки резко приобрел виноватый оттенок. — Немножко.
— Ущерб?
— Три портьеры подрано, летняя беседка вдрызг, фасад дома картонный тоже… Цилиндр, опять же, на башку Василя по самые плечи натянули, одни рога из него торчат. Под шумок кто-то чучело коня из актового зала вынес и не признается.
— М-да, — вот и оставляй этих балбесов одних без пригляда.
— Мы сначала хотели козу вместо коня использовать, — пояснила студентка, неправильно растолковав мою задумчивость. — Кони, сами знаете, нечисть не жалуют. Но бес уперся, мол, не станет на козе ездить, у него и без того зоопсихологическая травма — каждый дурак норовит чертей да бесов с козлами сравнивать. А я люблю козляток, они миленькие.
— Суду все ясно. Декорации починить, берегине накапать пустырника, Василю скажите, что, если не перестанет строить из себя звезду первой величины, придет страшная Яга и съест.
— Его? — с благоговейным ужасом уточнила кикиморка.
— Нет, свиные уши, которые он под подушкой прячет.
— Откуда вы про это знаете? — вытаращилась на меня подопечная. — Бесы свои запасы пуще сокровищ хоронят.
— Работа у меня такая, — криво усмехнулась я.
Замерший сезон Приграничья пах по-особенному. Было в нем что-то и от звенящей осени, и от возрождающейся весны, толика жаркого лета, но пуще всего — неподвижная зима, конца и края которой не видно. Вздохнув коктейль времен, я упругой походкой двинулась вперед разбираться с очередной проблемой, вылезшей накануне всеобщей спячки. Помнится, лет семьдесят назад вода тоже сошла с ума на Камчатке, уничтожив Северо-Курильск. Здесь же беда имела отчетливый тухлый запах смерти.
— А правда, что факультет пограничников могут расформировать? — крикнула мне в спину кикимора.
— Правда. И неизвестно, кому от этого станет хуже.
Понт Аксинский или Скифское море встретило меня безмятежностью. Ласковые волны подмывали песчаный берег, норовя облизать кроссовки, и тут же убегали обратно ни с чем. Эта вода помнила все: и красоту кораллов, подводным садом распустившихся внутри, и счастливые восклицания туристов, увидавших дельфинов, и проклятья моряков, воюющих со штормом. Но отчетливее всего это море помнило сражения.
— Неудивительно, что ты Черное, — моя ладонь опустилась к волне, ласково погладив пенного барашка. — Сколько турецких янычаров и русских витязей кануло в твои воды?
Море тоскливо вздохнуло. Колыбель русско-византийской торговли не желала зла, она лишь собирала дань с глупых людей, принесших на волны смерть.
— Позови хозяина.
Подчиняясь чистой энергии, не облеченной в Слово, пенная шапка вопреки законам природы покатилась обратно на открытый простор и канула в глубину, сохраняя форму.
— Неужто сама жрица к моим берегам пожаловала? — тихо прошелестела вода отовсюду.
— Покажись, водный князь, уважь меня.
В трех метрах от песчаной косы вода взметнулась вверх яростным фонтаном и тут же опала, оставив мокрую приземистую фигуру. Морской князь, многим по слепости кажущийся обычным водяным, церемонно поклонился. Княжеская корона, украшенная черными драгоценными камнями, мрачно сверкала на солнце, отбрасывая инфернальные тени на фиолетовые щеки старика.
— Не пересохнет твой исток, княже, — деды обожают ритуалы и пиетет. — Пришла весть до нашей избушки, что беда с владениями твоими приключилась?
— Брешут, — невозмутимо и сли-и-ишком уж поспешно отбрил морской хозяин. — Кто пускает слухи гадкие? Покажи, я его в гости позову.
— Как же брешут? — взрытый обувью песок выплюнул на свет обглоданный рыбий скелетик. — А это что?
— Закон природы, — владыка развел руками, покрутив усы из морской пены. — Подкрепляются мои любимцы, достойно выполняют возложенные на них задачи по контролю популяции нередких видов. Казнить за это прикажешь?
Хитрый лис, даром, что морской. Разве я не чую запах гнили, витающий над берегом, как инверсионный след над Анапой? Будь здесь наставник, мигом бы показал хитровану, где раки зимуют. А заодно осьминоги, лосось, мидии, креветки, пока князек не взмолится о пощаде, напуганный перспективой остаться на витрине вместе с подданными.
— Если солнце погашу, звезды спрячу, свет запру. — Слово скользнуло меж губ тошнотворно сладким ароматом.
— Эй-эй, ты чего делаешь? — заволновался водный князь.
— Дань чаклунству заплачу, в Хаос душу заложу…
— Не смей, Яга! — правитель заорал во всю глотку, от злости топая по морской глади. Вода вспучилась, вскипела и понеслась на меня беспощадной волной.
— Смогу глянуть в глубину. Бездне руку протяну. — Я вскинула ладонь, срывая с шеи защитный амулет.
Крошечный пузырек с лунной пылью разбился об камень. Невесомая частичка ночного светила взвилась ввысь и начала расширяться, закрывая меня собой.
— Бездна бездну пожирает, суть живого поглощает. Жизнь стирает, смерть не ждет, и конец времен придет!
