Полярники первым делом попросили глистов из холодильника выкинуть. Заодно выкинуть и все продукты, что там лежат. Потом попросили холодильник отмыть каким-нибудь дезраствором покрепче. Потом обратно отдали Хуту его пятьсот рублей и сказали, что он очень честный и ответственный курсант. На прощание Валентин Николаевич достал кусок окаменевшего дерева, с одной стороны красиво отполированного кем-то из полярников в дни томительного безделья на зимовке: "Держите, Саша. Когда-то в Антарктиде были леса. Этой окаменелости более ста миллионов лет. Такое не в каждом музее есть. Этот редкий сувенир - специально для вас, вы человек чести!"
Хут рассказывал, что пингвины Адели до 35-40 лет доживают. Может и сейчас Пиня все еще плещется в генеральских бассейнах? Чиркните пару строк, кто знает.
В целом жизнь наша была счастливой, а с четвёртого курса вообще райской - во-первых развитой социализм в ином и сомневаться запрещал, а во-вторых молоды мы были. Уже не дети, но ещё не взрослые. Слово "пенсия" относилось к реальности также, как "когда солнце потухнет", да и остальные заботы в виде болезней, карьеры и денежных проблем сидели исключительно в гипотетическом будущем, с настоящим никак не связанным. Бытиё такое казалось будет беспечно-вечным. А бытиё - как тогда все, начиная с Энгельса, считали - определяло сознание. И всё бы ничего в этой формуле, если бы не полный запрет на алкольно-половую жизнь. Сознание, дуэтом с подсознанием, такое принимать наотрез отказывались, прявляя в этом вопросе завидную несознательность.
Рядом с нашей столовкой примостился Клуб Академии. Любили мы этот уголок - слева пища для тела, справа - для духа. В клубе проводились нудные собрания, где политработники разных рангов нас жизненным правильностям учили, а каждую чётную субботу там показывали кино, тоже нудно-воспитательное. Понятно, что за эти мероприятия большое желтое здание особых симпатий сыскать не могло. Любили же мы его исключительно за нечётные субботы. В эти дни в большущем клубном зале устраивались танцы. На танцах играл наш академический оркестр, только солдатики-оркестранты в этот вечер оставляли свои флейты о фонфары, а брали электрогитары и примитивный клавишный синтезатор. Но ребятки в оркестре были поголовно с высшим музыкальным и играли весьма профессионально, разве что мировые шлягеры распевали с рязанским акцентом. Эта дискотека пользовалась завидной популярностью у студенток Ленинграда, и те выстраивались в длинные очереди, чтобы накануне успеть купить билет. Для курсантов же вход был бесплатный, и прозвали мы это мероприятие "Крокодильником". Надо отдать "Крокодильнику" должное - добрая половина женатиков нашла своих супруг именно там.
Почему-то самые старшие курсы ужасно стеснялись туда заходить, но всё равно заходили. Обычно подыскивался какой-нибудь подходящий по габаритам первокур, и с ним менялись кителем. Тот тоже был рад-радёхонек - ходил и гордо демонстрировал на рукаве забор из шести нашивок. Пришедшие на танцы барышни, особенно из тех, что сами были на старших курсах, на подобные вещи реагировали мгновенно - о, вот это кандидат! Такой уж точно просто так голову дурить не будет, выпуск на носу. Но "кандидат" голову дурил и никаких планов на будущее не строил. А вот соплячок-первокурсник, напротив, оказывался галантным ухажером, не по годам рассудительным, что порою тоже подкупало. Четвёртый же курс был серединка-наполовинку. И ветра в голове порядочно, но уже без ювенильного инфантелизма.
В тот вечер я, Коля и Шлёма бодро отплясывали на "Крокодильнике". Вдруг к нам подходит Сив: "Мужики! Помогите мне на Факультет девушку провести. Беда-то какая - у них там институтские общаги очень гадкие - раздельного проживания. Мужиков туда на ночь не пускают, а в моей комнате как раз все в суточное увольнение ушли. Получается, что лучше её к нам, чем мне к ней". Ну раз боевой товарищ просит, то надо помочь - мы придумали самый простейший план.
