Два могучих паруса хлопали на свежем ветру, как все восемь матушкиных пододеяльников, сушившихся на крыше родного дома в Гамбурге. Трудолюбиво скрипели мачта и рея. Черно-красно-желтый флаг Веймарской республики весело плескался на кончике мачты и напоминал о пиве с ржаными сухариками на закате. Тео было хорошо одному в океане мчаться в известном направлении, рассекая волны, и он, может быть, даже запел бы. Только фон Конюхофф был начисто лишен музыкального слуха, в песнях запоминал один припев, и даже когда слушал сам себя, это казалось ему отвратительным.
Желудок напомнил, что получил утром лишь кружку кофе с галетами и парой кружочков жесткой брауншвейгской колбасы. Но так не хотелось бросать управление и терять приятное ощущение, когда ты проглатываешь одну морскую милю за другой. Тело не могло насытиться условными милями. Душою бы он продолжал рваться к цели. Но без тела душа не могла найти решения своим зачастую бессмысленным задачам. Поэтому Тео закрепил руль и подвижную рею шкертиком и отправился в крохотную каюту.
По пути бросил взгляд на барометр. Тот по-прежнему бубнил о грядущем шторме. Тео даже щелкнул пальцем по бронзовому позеленевшему корпусу, но показания не изменились.
Электроплитка на амортизационном, гасящем качку столике, питавшаяся от калиево-магниевой батареи, тоже барахлила. Но, в отличие от рации, все-таки функционировала. И сырая пресная вода в кастрюльке вскоре заявила о готовности проварить сушеные овощи и мясо с приправами до приемлемого для голодного человека состояния.
Готовка пищи, а потом и ее потребление при резвом попутном ветре требовали каждые несколько минут высовываться, забывая о гастрономии, над крышей каютки и следить за состоянием океана и ходом яхты со всеми ее снастями. А сон вообще превращался в настоящую пытку. В короткие урывки отключения трезвомыслящей коры мозгов в голове Тео регулярно снился огромный спящий на волнах кит, невидимый в темноте и неслышимый из-за постоянного морского плеска. Легкая яхточка неуворачиваемо, катастрофически неслась на забывшегося гиганта… Тео просыпался, тряс вечно гаснущий фонарь, тревожно вглядывался в сырую звездную тьму и не видел ничего дальше задорного носа «Глории Лабор». Неизбежный сон снова погружал его в свою пучину. И ему снилось, что курс яхты вот-вот закончится на стальном борту крейсера, причем непременно английского.
От такой вечной вахты любой нормальный человек давно бы свихнулся, заорал бы в отчаянии, моля хоть кого-нибудь о помощи, или просто прекратил бы свои мучения в ближайшей бирюзовой волне за кормой. Любой, но не Тео фон Конюхофф, неоднократно в одиночку преодолевавший сотни и тысячи зыбких морских миль. И последние десять лет — все на этой, ставшей родной, яхте «Глория Лабор».
Верхняя морщинка его загорелого лба — это гонка от Бристоля до Бильбао через вечно чем-то недовольный, как баски по его берегам, Бискайский залив. Морщинка прищура у левого глаза — обжигающий солнцем маршрут от Занзибара до Бомбея. Морщинка отвращения на носу — путь от Констанцы до Синопа поперек чреватого сероводородом Черного моря. Морщинка оскала с правой стороны рта под седой щетиной — страшная гонка вокруг Огненной Земли от Монтевидео до Вальпараисо. Внимательная жена могла бы по лицу спящего рядом супруга изучать гидрографию Земли. Но у Тео фон Конюхоффа не было жены. Он был крещен в море, обручен с ним, подобно давно отставленным венецианским дожам, и практически на нем женат. Только это был печальный брак. Стихия океана явно не замечала Тео, не обращала на него внимания, как не замечает настоящий морской волк ничтожную морскую блоху.
Некоторое время назад Тео встретил свое пятидесятилетие в привычном окружении волн, неба и облаков. Высосал на две трети бутылку виски и выбросил остальное в воду. С отвращением допел до конца какую-то веселую кабацкую песню и заснул, упав на палубу и подложив щеку под череп. Вопреки ожиданиям, ничего с ним за время пьяного забытья не случилось — ни кит не встретился, ни крейсер, ни шторм не случился. Мексиканский залив, где он парился в тот момент, спокойно рожал свой очередной ураган, не обращая на Тео ни малейшего внимания.
Только во сне его заметил Бог, иногда сочувствовавший чужому одиночеству, похожему на собственное. И почти неуловимыми, как инфлюэнца, намеками дал понять, что никогда сухопутный человек не постигнет великую душу океана, никогда не окажется с ней на равных, сколько бы в нее ни плевал. Слишком велика для него эта стихия. Ему, слабому, короткоживущему, понять бы тех, кто его окружает…
Но проснувшись, Тео, разумеется, все забыл. Только болела голова в парнике Мексиканского залива.
Кипевшая в кастрюльке похлебка на языке запахов подсказала капитану, что еда готова, как бы океанский бриз ни старался унести аппетитный аромат куда-то в сторону Африки. Тео выключил быстро остывающую плитку и начал есть стальной крупповской ложкой прямо из кастрюльки, подставляя галету под калорийные капли.
