— Нет, как раз очень разборчивыми. Один даже дал мне весьма дельный совет, благодаря чему мне удалось поймать хороший ветер и выбрать наилучший галс.
Тео фон Конюхофф, как законченный аутист, был, конечно, не в курсе достижений современной ему науки, даже психологии. Откуда ему было знать, что профессор Левин относился к новомодной школе гештальтпсихологии, все явления человеческой психики объяснявшей законами физики.
— Значит, у вас внезапно заработала сломанная рация, немножко поработала, в случайной передаче давшая ценный совет, а потом опять сломалась, — предположил Левин.
— Моя рация способна передавать только некий писк, представляющий собой азбуку Морзе.
— Значит, это было радио на проезжавшем мимо пароходе.
— Никаких пароходов мимо не проезжало, профессор. А голоса звучали совсем рядом.
— А мог кто-нибудь упасть с парохода, проезжавшего накануне, и дать дельный совет, цепляясь за спасательный круг где-нибудь неподалеку?
— Я думаю, профессор, человеку в таком положении как-то не до дельных советов идущему мимо яхтсмену.
— Вот как. Психологически вы, возможно, и правы. Тогда, значит, это очень сильный ветер донес голоса из-за горизонта. С африканского берега. А может, даже и с южноамериканского.
— Так не бывает, профессор.
— Значит, это был Господь Бог или кто-нибудь из его ангелов… Хотя нет. Они же не существуют, — грустно поправил самого себя Курт Левин, законченный атеист, которым его сделала еще в детстве зубрежка в хедере городка Морсбах-Вальдбрель.
Тео так и не получил никакого объяснения происхождению голосов от профессора Левина. Всех психологов гештальтской школы отличала одна особенность. И Левин, и Эренфельс, и Брентано, и Гуссерль, и даже Макс Вертхаймер весьма сдержанно относились к спиртному.
Через день был дан старт второму этапу гонки. Теперь маршрут лежал через Индийский океан. А Индийский — это вам не Атлантический, изрезанный торговыми и пассажирскими маршрутами, как тело проститутки, побывавшей под ножом Джека Потрошителя. Это попутное течение и зона зарождения свирепых циклонов южных сороковых широт. И немногим более приветливых тридцатых. Это безлюдье субантарктических вод, самых плодородных и губительных, самых любимых вод Мирового океана.
Уже на третий день пути Тео фон Конюхофф потерял из виду южноафриканский берег и взял курс на восток в открытое пространство. А на следующий день сдохла свежая еще калиево-натриевая батарея в рации, вкупе со всеми запасными залитая шаловливой волной. Калиево-магниевые для электроплитки тоже пострадали, но продолжали кое-как давать энергию. К сожалению, для рации они совершенно не годились из-за противоположной полярности и ориентации. Путешественник, благодаря достижениям науки, знал свое местоположение в пространстве и во времени, но перестал знать местоположение соперников. И профессор Курт Левин не мог больше ему дать ни единого психологического совета.
Зато спустя еще какое-то время капитан «Глории Лабор» снова услышал голоса и тяжко вздохнул, приняв параноидную шизофрению как закономерный итог одиночных плаваний.
— Не унывай, Тео! — весело воскликнул отдаленно знакомый голос откуда-то из каюты, хотя в действительности из правого полушария головного мозга. — Все в порядке. Погода отличная. Ветер попутный. Давление ртутного столба не хуже артериального.
Но Тео уныл. Он крепче сжал штурвал худеющими руками, удачно вырулил с волны на волну и раздраженно дернул подвижную рею, чуть меняя курс.
— Кто так обращается с парусами? Кто так дергает? Перевернуться захотел, салага? — тут же последовал язвительный комментарий.
«По крайней мере, идти будет веселее, — нашел положительное в новых обстоятельствах капитан. — Но вернусь в Гамбург, сразу же лягу в лучшую психиатрическую клинику».
— Какие мы нежные, дернули ее разок — и сразу же заохала, — вмешался какой-то звякающий голос. — Вот потерпела бы с мое.
Болезнь стремительно набирала симптомы. Голоса в голове Тео теперь уже разговаривали не с ним, а между собой. В точности как нагловатые гости, переставшие замечать хозяина. У мореплавателя возникла мысль приложиться к бутылке рома, припасенной на случай простуды или особенно хорошего настроения. А вслед за тем возникла еще более приятная мысль: желание приложиться ни один из голосов не прокомментировал, не стал подначивать или корить, как это иногда встречается в мозгах любителей опьяняться разной величины просторами. Значит, в его сознании еще оставались трезвые, не пораженные болезнью участки.
— Надо отвлечься, отвлечься, — произнес капитан вслух, чтобы еще больше отвлечься. — Заниматься своими обычными делами. Следить за курсом, погодой…
И тут же деревянный голос поинтересовался:
— Дождь будет?
— Да. Мелкий, противный. При слабом ветре и небольшом волнении, — сообщил металлический.
— Не люблю мелкий дождь.
— А тебе не все равно, идет дождь или нет?
— А вот представь себе, не все равно.
