Но теперь красный командир должен был остаться воином, а Начальник Контрабанды должен был забыть свое ремесло ради детей и любви.
Он еще помнил, что Кубла-хан сжег в нефтяных бочках его гарем, и эта внезапная любовь к русской женщине была надеждой на продолжение жизни.
Чтобы пауза не длилась слишком долго, чтобы этот оборванный ученый, приехавший с севера со своими странными железяками, не унижался больше, Начальник Контрабанды спросил:
— И что, можно попасть в будущее?
— Нет, в будущее нельзя, по крайней мере, пока нельзя. Можно попасть в прошлое, вернее, воссоздать прошлое в одном месте. Нужно только охладить пространство, и при отрицательной температуре молекулы побегут вспять. Они повторят все пройденные ими пути, только в обратном направлении. И наступит…
— Госпо-о-один!.. Господин Абдулха-а-ан!.. — крикнули издали.
— Завтра, — бросил Начальник Контрабанды, поднимаясь. — Завтра мы пойдем на ту сторону. Ваша цена мне подходит.
В этот момент человек, лежавший у окна с полевым биноклем, встал и, по-прежнему невидимый за занавеской, потянулся.
— Они договорились. Слышишь, Павлик, они договорились.
— И что, товарищ Ухов? — ответил ему мальчишеский голос. — Пора? Возьмем их в плен — промедление ведь смерти подобно.
— Ты, Павлик, не кипятись. Ну вот выбежишь ты навстречу Абдулхану, размахивая «трехлинейкой», сделает он тебе тут же лишнюю дырку во лбу — и что? Будешь ты совершенно негоден для мировой революции, и все закончится. Видишь, Абдулхан уезжает. Он едет за чем-то, что нам неизвестно, а ему очень важно. Он будет скакать ночью, а вернется к утру, потому что он любит двигаться в ночной прохладе. Он вернется завтра со своим добром, и завтра к нам придет на помощь товарищ Рахмонов.
Человек с биноклем расправил складки гимнастерки и начал спускаться на первый этаж со своим напарником.
Там за широким столом сидел вдребезги пьяный Начальник Таможни. Он был пьян навсегда, потому что сын Начальника Таможни умер, не дожив трех дней до своего второго дня рождения.
— Абдулхан уехал в крепость. Завтра, я думаю, он пойдет на ту сторону.
— Мне-то что до него? — выдохнул, перед тем как опрокинуть в рот стакан, Начальник Таможни.
— Товарищ Васнецов… — запел тонким мальчишеским голосом младший.
— Да не зови ты меня вашим дурацким товарищем, надоело, — Начальник Таможни высосал целиком скибу дыни и обтер губы.
— Гражданин Васнецов, Владимир Павлович, миленький… ведь они достояние республики увезут.
— Какой такой республики? Совдепии? Автономной Туркестанской? Бухарской республики? Диктатуры Центрокаспия, чтоб она в гробу перевернулась? Что мне до них, парень…
— Так они, Владимир Павлович, своей машиной время обратно повернут…
Но тут старший положил тяжелую ладонь красноармейцу на плечо.
— Хватит, Павлик. Поговорили.
И товарищ Ухов со своим товарищем вышли из дома Васнецова.
Ночь покрыла пустыню, как перевернутая миска. Абдулхан с пятью нукерами ехал к крепости — за золотом и любовью.
— Сашенька… — выдохнул Абдулхан в темноту имя своей любви, а золото своего имени не имело и ждало его тихо.
Сборы были недолги — нукеры были молчаливы. Молчала и Сашенька. Звезды вели их обратно в порт, но у Сухого ручья его встретил Рахмонов.
Ночь рвали вспышки выстрелов, освещая лица всадников. Абдулхан не промахнулся ни разу, но у Рахмонова был пулемет.
Нукеры умерли один за другим, за исключением русского казака Григория, который пришел в отряд Начальника Контрабанды совсем недавно. Григорий был на Дону в больших чинах, а потом покатился на юг. Он катился долго, превращаясь из румяного колобка в колючее перекатиполе.
Григорий даже не пригибался к гриве лошади, будто заговоренный прошлыми несчастиями своей жизни.
Пули пели над ними, как цикады.
Заревела и рухнула лошадь под Сашенькой, так что она еле успела спрыгнуть. Абдулхан подхватил женщину и кинул себе за спину, как легкий плащ.
Время шло медленно, и Начальнику Контрабанды казалось, что он раздвигает пули руками.
Они скакали в темноте, не отвечая на выстрелы, чтобы люди Рахмонова потеряли их из виду.
Но внезапно Абдулхан ощутил, как объятия его женщины слабеют, а его английский френч намокает. Они спешились — Сашенька безвольно лежала на его руках. В груди женщины хрипело и булькало.
Абдулхан приложил ухо к ее губам, но Сашенька уже не говорила ничего.
Час ее пробил, а время для Абдулхана снова понеслось вскачь.
Казак сокрушенно покачал головой и принялся шашкой рыть могилу.
— Вот так и мою жинку убили, — утешил он командира. — Пуля прилетела, и ага.
Но Абдулхану утешения были ни к чему. Он пожалел, что остался в живых именно казак — нукеры были молчаливы, а Григорий чувствовал себя на равных с ним и думал, что с хозяином возможен разговор.
Закопав женщину, Абдулхан завыл как собака и выл целый час. На исходе этого часа он спокойно встал, отряхнул песок с френча и молча погнал лошадь к морю.
Товарищ Ухов закурил цигарку, и молодой красноармеец, вдохнув, наполнил кашлем трюм баркаса.
