– Чужие секреты, Даниил, – лишь бремя. – Морозов опустил взгляд на обложку тетради и тихо повторил: – Тяжелое, практически неподъемное бремя.
Следователю не составило труда сложить дважды два. Это был дневник Сони Василевской. Без сомнений.
Морозов сидел за рулем старенького «фольксвагена», уставившись на блеклую обложку с обугленными краями. Ему следовало оформить изъятие тетради, как положено по закону, чтобы впоследствии приобщить ее к уголовному делу в качестве вещественного доказательства. Но кулуарное признание Меркулова повлекло за собой ряд неофициальных действий. Морозову требовалось время, чтобы все обдумать и взвесить все за и против.
Приглушенный рокот двигателя смешался с тихим шелестом бумаги. Листы слева были исписаны красивым аккуратным почерком, а справа наполнены впечатляющими эскизами. Подушечки пальцев неосознанно скользнули по жирным кривым линиям. Морозов находился в немом восхищении. Он был далек от искусства во всех его ипостасях: не любил музыку, в особенности классическую; не посещал музеи, картинные галереи и различные выставки. Процессуальные документы и материалы уголовных дел давно заменили ему книги. По возвращении домой он редко находил силы, чтобы поужинать и принять душ, а о хобби и речи не шло. Последний раз он был в кинотеатре на третьем курсе в компании Марины Волковой с красивыми зелеными глазами и аппетитной фигурой. Однако на тот момент сюжету он не придал никакого значения. Впрочем, она тоже. Они были заняты более интересными вещами.
Меж тем, рассматривая наброски Василевской, Морозов не смог сдержать искренней улыбки. Красивые, вдохновляющие, наполненные чувствами и искренними эмоциями. Они были особенными. И стихов в тетради, как предполагала Колычева, не оказалось.
Недолго думая, следователь открыл первую запись.
