– Очухался, он, очухался! Благодари мамашу, это она! – ликующе голосил друг, помигивая набухшим фингалом.
– Ну, как здоровье, заправиться может, налить?
Семеныч продолжал эвакуировать желудок и лишь отмахивался от вопросов.
– Не до вас ему! Как в норму придет, водой напоите, – с трудом поднялась с колен Валя, – пойду я домой, ночь скоро.
Шагала по дорожке и раскатывала в мыслях прошедшую ситуацию, как свежее тесто для выпечки: «Отчего Господь попускает развратиться до предсмертного состояния, но по просьбе возрождает душу из прижизненного пекла? Отчего любит прошения от своих созданий? Не от бесконечной любви ли это? Почему не делится этим бисером с каждым, а лишь с просящими?»
За спиной парил Селафиил, радовался мыслям подопечной и решил немножко помочь:
– Благодать попирается закрытыми сердцами! Прошение – это распахнутая дверь, осознание немощности души и источника благ.
Валя ощутила ответ и остановилась у калитки забора, затем впервые со времен забытого детства, поклонилась и ответила своему ангелу:
– Благодарю тебя святый за вразумление!
Маша собиралась в школу, Валя готовила завтрак после пары часов сна, свободных от ночной молитвы.
– Бабушка! Там кто-то у нас на пороге.
Сняла фартук и выглянула в окно. На ступеньках сеней, сидел Семеныч. Заметил Валю за шторкой и поднялся, сигналя рукой.
– Господи, чего он в такую рань? – поторопилась открыть дверь.
– Здравствуй, матушка! Пусти в дом.
– Утро доброе Семеныч, заходи, раз пришел, мы завтракать собрались, ежели желаешь, присаживайся.
– Не откажусь от чайка. Час как сижу, не хотел будить, ух-х холодрыга.
Валя налила чай:
– Как голова, самочувствие?
– Бывало и хуже, – улыбнулся Семеныч, хлебнул из дымящейся чашки, кашлянул и произнес, – принес я тебе благодарность, за вчерашнее. Вот, от сердца, не откажи мать! – поставил на стул большущую сумку.
– Да что ты, разве меня нужно благодарить? К Господу тебе, а не ко мне.
– Э-э-э нет! Не откажи, раз помогла, прошу принять.
– Ну как скажешь, что там притащил? – согласилась Валя.
Раскрыла сумку. Внутри стопкой лежали старые иконы, писаные маслом на досках, в киотах и рамках.
Валя улыбнулась:
– Откуда ж такое богатство?
– Да понимаешь, бабка у меня померла, когда в наследство осталось, а я, вишь, не умею с энтим добром, потому тебе во владение принес.
– Благодарю Семеныч, а сам ты как, без молитв дома?
– После вчерашнего решил я Валя завязать, вот как раз, думал тебя просить, чтобы научила ты меня, давно хочу причаститься, а страшно, боюсь!
– Все мы грешные, а нет такого греха, которого Господь не простит!
– Так может, того?! Сходим на службу?
Валя удивилась, но не подала виду и стала копошиться на книжной полке:
– Держи, вот тебе молитвослов, читай, где закладки, и приходи в воскресенье утром.
– Ну лады мать, понятливая ты.
Семеныч вышел, а Валя принялась разбирать иконы. Оттерла пыль, открыла каждый киот по очереди, и в одном обнаружила старый тетрадный лист с красивым почерком:
«
Валя прочла и улыбнулась, от умиления капнула слезинка, прямо на лист:
– Значит родила! – поцеловала икону святого Феодора Стратилата и поставила на полочку в красный угол.
В воскресенье посетили церковь с Машей и Семенычем, отец Григорий исповедовал и причастил. После «ухода в завязку» Семеныча, он и его спасительница стали главной темой сплетен у деревенских баб. Последние оставшиеся собутыльники скрежетали зубами при встрече с Валентиной и обещали отомстить за пропажу уже третьего закадычного друга по вине Вали. По словам соседки, Марья – самогонщица терпела убытки и собиралась отправиться к знахарке для ворожбы на «вредительницу». Половина деревни обходила ее дом стороной, принимая за колдунью, другая половина присматривалась.
Наблюдатели состояли по большей части из женского населения деревни, склонной к обрядоверию, те, кто вместо причащения, спрашивал про лечение желудка освященными яблоками или предлагали стать кумой для избавления ребенка от сглаза. Иногда Валя шла на уступки, старалась объяснить, помочь с любовью, лишь бы шли ко Христу!
