Но та не отвечала ему. Её руки болтались безвольно и не гладили по голове, привычно и легко. Её глаза не смотрели с любовью и нежностью. Её губы не улыбались, синие и иссохшие.
Мороз отпрянул, поднимая голову вверх и заглядывая в лицо.
Он не узнавал её. Тонкое и исхудавшее тело дрожало на ветру, но это было просто тело, в нём не было души. Не было его мамы.
Ничего не было.
– Так будет лучше, – голос тяти раздался будто издалека, – для неё же самой.
Мороз нашёл себя в десятке шагов от круга, вновь прижатый твёрдой тятиной рукой ближе, обездвиженный и покладистый. Мысли лихорадочно кружили, не разобрать и не собрать вместе. Всё ведь должно было стать по-другому! Не этого обещала ему мама! Не говорила она, что оставит навсегда, что выберет Полунощь, а не Чёрный Утёс, не их дом.
Нет, ложь, это ложь!
Но что ежели?..
– Что же ты, сынок, в сомненья впал? Я рядом…
Мороз вскинулся и посмотрел неверующе на заходящееся пламя. Вот только почерневшая фигура так и оставалась привязана к столбу безжизненно. Неужто причудилось?
– Трусишка, – но ни с чем не мог он спутать мамин смех.
Посмотрел на тятю, но тот, как и все вокруг, оставался глух. Стоял, запрокинувши голову, и разглядывал покрытые дымом звёзды. Значит, то всё правда – он им чужой. Не видит, или не хочет видеть того, что может сделать великими и непобедимыми. Тянется к другим, а не к своим.
– Мама, – Мороз шептал неуверенно, боясь радоваться раньше времени, – что же мне делать?
В глазах стояли слёзы, и он судорожно пытался стереть их и спрятать. Его услышал тятя, крепко сжал губы, но сегодня изменил себе и вместо нравоучений погладил по голове, как будто даже жалея.
– Мы справимся. Я рядом.
Но Мороз и не услышал его, а, может, просто не захотел. Ведь уже выбрал, кто для него важнее, за кем последует и кому отдаст всего себя.
– Так, мой милый, всё так. Только мы вдвоём остались друг у друга. Ты ведь не хочешь, чтобы нас опять разлучили?
Помотал головой.
– Тогда помоги мне, – и, прежде чем успел спросить «как», ответила. – Избавь от Белого Князя. Дай маме отомстить.
Элина обрадовалась темноте вокруг. Она поверила, что видела простой кошмар, пусть и слишком реалистичный. Вот сейчас под светом луны вырисуется комната, скрипучее окно и цветочные плетёнки под потолком, Сириус, примостившаяся у изголовья, и Аделина беспрестанно ворочающаяся.
Но розовую вату иллюзии быстро развеял могильный холод. А подняв глаза, Элина разглядела то же серое зеркальное небо: без звёзд, без солнца, без луны.
Это не сон!
Подскочив, она поняла, что нет рядом ни алтаря, ни поваленных деревьев, ни остатков хромых избушек. Один лес вокруг. Лежала она на сваленных вместе еловых ветках, колючих и неудобных, но хотя бы чуть мягких и не настолько мёрзлых, как голая земля.
Кто принёс её? Не Дима явно, он ведь переломался бы пополам.
Вместе с этим воспоминанием пришли другие, которые Элина мечтала забыть навсегда. Она поднесла ладони к лицу. Ничего.
Чуть поодаль горел костёр. Огонь в этом месте ощущался чужеродным, мерцая ярко и жарко, разбивая привычную мрачность. Но всё равно что-то казалось не таким. Но что? Как будто если засунешь руку, не обожжёшься. Какая-то сила манила попробовать.
В ушах вдруг зазвенел крик, танцующий меж языками пламени. В глазах потемнело от боли. Почему она видела это? Воспоминания Мороза. Смерть Морены. Также было с Яромиром, но связь с ним никогда не вызывала вопросов – «повязаны крепко», да? Но неужели каждый, кто влез ей в голову, на самом деле также привязывал себя? Неужели связь всегда должна быть обоюдная, двусторонняя?
Значит, Мороз врал. Бахвалился больше. Не так уж он страшён, каким хотел казаться. Значит, у неё есть оружие, шанс повлиять на него.
Отомстить за родителей.
– Это крыса, – раздалось вдруг от костра. – Девчонка пока жива, можешь не бояться, с ног не валиться.
В оранжевом свете Элина разглядела Диму, сидящего на поваленном бревне и крутящем над языками пламени бесформенную тушку. Она предпочла бы не знать чьё это. Однако теперь один лишь запах показался мерзким – так пахли жжёные волосы.
И словно добить её хотел, Дима предложил:
– Хочешь, могу поделиться?
Элина подошла ближе, но лишь затем чтобы дать лучше разглядеть своё скривившееся лицо, наглядно показать, всё, что думала.
– Лучше с голода умереть.
– Это сейчас говоришь. Через пару дней посмотришь совсем по-другому.
Она вот считала иначе. Это как в тех историях, когда путешественники застревали в горах и начинали играть в «Десять негритят», но с тем, чтобы съесть друг друга. Пусть лучше съедят её. Неужели смерть страшнее чем оставить всё человеческое?
– Не так всё плохо, – пробубнил Дима, словно отвечая на незаданный вопрос, и отвернулся к костру. – Со временем привыкаешь.
Элина молчала. Примостившись на коряге, она отвернулась к лесу, лишь спиной чувствуя слабый жар огня.
Неужели оно стоило того? Разве этот жестокий, питавшийся кровью и плотью монстр продолжал быть его братом? Разве осталось в нём хоть капля человеческого, живого, чувствующего?
