«Когда мы переживали очередной исторический катаклизм, многие повелись на обещание грядущих перемен, спорили о будущем страны. От Олега я не слышал ни одного слова на такие темы. Как будто ему было совершенно все равно. Полная противоположность Михаилу Ульянову, которого я хорошо знал: если Михаил Александрович сыграл председателя колхоза, то считал себя ответственным за все колхозы. Олегу это было неинтересно, а сыграл бы он председателя, может, и ярче. Чем он интересовался во времена катаклизмов, так это расписанием „ленкомовских“ спектаклей, в которых участвовал, и графиком своих съемок. Был такой писатель — Борис Можаев. Как-то задолго до всяких наших перестроек я пристал к нему с расспросами, что творится с журналом „Новый мир“, что же будет с его главным редактором Александром Твардовским. Так кипятился! А Можаев посмотрел на меня как на больного и сказал: „Что ты обращаешь на это внимание? Это все пена. Когда пиво наливают, сверху образуется пена. Сдуй пену и пей пиво“. Вот и Олег совершенно не велся ни на какую пену.
Двенадцать лет, пока в стране то разгоняли депутатов, то опять кого-то выбирали, то теряли сбережения, то обогащались, я занимался такой выдающейся художественной магмой, как „Анна Каренина“. Этот роман — таинственный текст. Я ковырялся-ковырялся в нем, но ничего особенного не обнаружил, никакой скрытой мысли, кроме той, что не надо изменять мужу, иначе попадешь под паровоз. История простая, даже интеллектуально-бедная, но ощущение от романа — магнетическое. Главное там — что одновременно происходят вещи взаимоисключающие. Но это не просто хаос — это трепещущая магма хаоса, которая, как мне кажется, душой Толстого владела.
Когда я позвонил Олегу, чтобы предложить роль Каренина — „Хочешь?“ — он тут же ответил: „Да ты что! Больше ничего в жизни не хочу!“ Съемки то начинались, то останавливались, поскольку заканчивались деньги, но во время этих многолетних перипетий Олег был несгибаем. Звонил мне: „Я прочитал в твоем интервью, что ты собираешься делать какой-то другой фильм! Ты что! Снимем ‘Анну Каренину’ и тогда подумаем, чем заниматься дальше“. Его настойчивость была одной из серьезнейших причин того, что картина состоялась.
На образе Каренина у Янковского случился пунктик личностный, и я понимаю, откуда он взялся: это та самая „мысль семейная“, которая не только Льва Николаевича волновала, но и Олега Ивановича. Любовь к семье — это был его конформизм сердечный. Я понял, до какой степени он любит своего сына, когда Олег позвал меня на премьеру картины, которую снял Филипп. По дороге я попал в жуткую пробку, позвонил и сказал, что опоздаю где-то на полчаса. Приезжаю и вижу полный зал в кинотеатре „Россия“, а показ не начинается: рядом с Олегом оставалось свободное место — для меня. Ему было важно, чтобы на премьере сына мы сидели вместе, чтобы все прошло комильфо. Тогда я и понял, что это для него не шутка — его семья».
