Вновь толстовская история обманываемого, отвергаемого мужа возникла в кинобиографии Янковского, первой была «Крейцерова соната». Боязнь женской измены, «отпадения» своей половины — древний ужас человека, причем речь не обязательно об измене супружеской, но просто о появлении иной, вне мужниных страстей, жизни жены, хотя бы и в детской над испачканными пеленками или за шитьем, пока он пишет, пашет и спасает душу. Твое, из твоей плоти — ребро же! — и тебе не принадлежит. А что вообще — твое?.. О, Толстой потому и гений, что облекал в слова известное всем, но до жути невыговариваемое.
А Янковский умел это сыграть. Здесь, в области семейной, глубинной, архаичной, в сфере вещей незыблемых, поддерживающих человека, как камень — пяту, было и его скрижальное, сакральное, заветное. Подобное сердцу, к стуку которого нет-нет да и прислушиваются и за которое боятся. Любящий не может не бояться: где его сердце, там и страх. В первую очередь страх себя, возможности повредить глубинным основам своей жизни. Кто знает, какие там жертвы приносились нашим героем путем отказа — от возможности иных вариантов. Но дело в том, что Янковский, несмотря на свою внутреннюю подвижность, не был человеком иных вариантов — он был человеком одного пути. И потому, видимо, простые, от Сотворения мира существующие чувства — любовь, верность, предательство — занимали его не меньше, чем Толстого. В картине, в сцене, когда Каренин упрекает Анну: «…страдания человека, который был вашим мужем, вам неинтересны. Вам все равно, что вся жизнь его рушилась, что он пеле… педе… пелестрадал» — покинутый вызывает вовсе не жалость, как в романе. Герой Янковского весь превращается в отчаянную попытку выговорить это «перестрадал», да хоть что-то выговорить, и внутри у него словно начинается землетрясение. Его страдание в эти секунды расширяется до масштабов битвы — сражения между жизнью и смертью, вот что, оказывается, для Алексея Александровича все происходящее. У кого-то любовь и страсть, у него же — обрушение мира, не его собственного, но вселенной, грохот и гром, апокалипсис.
«Янковский показал человека, который мучительно любит женщину и стремится ее спасти. Не моя Анна, а персонаж Олега Ивановича был центральным в этой истории, все выстраивалось на него, и фильм надо было назвать „Каренин“».
