«Вдруг появился невзрачный, лысый, зажатый и робкий человек, больше напоминавший инженера или учителя. Позднее я понял, что у Тарковского снимались именно те, кто не похож на актеров, — Кайдановский, Гринько, Фрейндлих. А тогда, сам не зная, утвердит ли меня Андрей Арсеньевич, думал, что и Солоницын здесь временно — мало ли кто пробуется…»
«Брат вернулся в Свердловск, к опостылевшим ролькам в театре и неожиданно получил телеграмму: „Вызываетесь на кинопробы“. По их окончании состоялось заседание худсовета, и Михаил Ромм, учитель Тарковского, покачал головой: „Андрей, этот человек тебе фильм загубит. У тебя же есть прекрасные кандидатуры! Даже зарубежного актера можно вызвать. Зачем тебе этот? Он же театрален, он ничего не понимает в кино!“ И весь худсовет выступил против.
Тогда Андрей Арсеньевич обратился к лучшим знатокам древнерусского искусства, среди которых был и Савелий Ямщиков, молодой, но уже известный в художественных кругах. Тарковский разложил перед ними фотопробы разных актеров и спросил, где здесь настоящий Рублев. Никто не знает, как выглядел иконописец, но специалисты, окинув взглядом все карточки, указали на Толину. Тарковский объявил начальству, что или берет Солоницына, или снимать картину отказывается».
«Анатолий, я уверен, сразу, как я в свои четырнадцать лет, когда впервые снимался у Тарковского, почувствовал в нем человека необыкновенного. Андрей Арсеньевич будто жил больше в горнем мире, нежели в земном, — взгляд его часто отсутствовал в реальности. Помню, как нам, актерам Тарковского, завидовали коллеги, как смотрели на нас другие режиссеры, приглашая в свои фильмы: они прикоснулись к тайне…»
Вскоре после начала съемок Солоницын прислал брату письмо: «Вот уже десять дней в Москве. Брожу по музеям, Кремлю, соборам, читаю интересную литературу, встречаюсь с любопытными талантливыми людьми. Подготовка. Съемки начнутся 24–26 апреля во Владимире, сцена с Бориской, финал картины. Как все будет, не знаю. Сейчас мне кажется, что ничего не умею, ничего не смогу, я в растерянности. Меня так долго ломали в театре, так долго гнули, видимо, я уже треснул. Отвык от настоящей работы, а в кино, ко всему, еще особая манера. Слишком много сразу свалилось на мои хилые плечи. Я не привык носить столько счастья, носил всегда кое-что другое. Ну, посмотрим. Тарковский относится ко мне хорошо. Мы как-то притираемся друг к другу, находим общее. Парень он, конечно, очень талантливый, дано Богом. Мне с ним очень интересно».
Снимать начали с самой трудной сцены — из последней новеллы фильма, «Колокол». Бориска, колокольных дел мастер, которого играл Николай Бурляев, падает в грязь, рыдает, что отец не передал ему секрета мастерства, и его подхватывают крепкие руки Рублева, который утешает парня. Тарковский с Солоницыным договорились, что если сцена выйдет хорошо, он будет сниматься дальше.
