Фильм «Калина красная» был задуман двухсерийным, но разрешили только одну серию. Постоянно подводили актеры. Леонид Куравлев отказался от роли Егора Прокудина, пришлось Шукшину в очередной раз и руководить процессом, и сниматься самому. Георгий Бурков пропадал на гастролях, и роль Губошлепа сжалась до эпизодической. Вера Марецкая передумала играть старуху Куделиху. На роль «приятной Люсьен» из воровской малины Шукшин во время турпоездки в Италию присмотрел Людмилу Гурченко, но его уговорили взять другую актрису, Татьяну Гаврилову, поддержать человека, а та во время съемок запила, и он вынужден был латать ткань фильма режиссерскими уловками. Кстати, от Гавриловой Шукшин не отказался до конца работы, и не только потому, что другой исполнительницы не было: все знали, что он людей своей артели не предает. Все-таки картину сняли, на одном дыхании, и сдавали худсовету летом. Это был тактический ход: почти все «паны» в отпуске, авось пронесет. Но в худсовете из «опытных орлов» заседал Сергей Бондарчук, который, говорят, высказался после просмотра фильма: «Есть правда жизни и правда искусства. Правда жизни здесь присутствует, а где правда искусства?» У Шукшина на обсуждении, как вспоминают, текли слезы, но он собрался с силами и выступил в защиту «Калины». Директор «Мосфильма» Сизов предложил показать ее на дачах членов политбюро и чтобы Шукшин выступил перед ними. Но посмотрели и без него, и сам Брежнев, говорят, всплакнул. После чего картина была принята и ее почти не порезали.
Шукшин отличался такой особенностью: неприятности его подначивали, он после них как озверевший кидался в работу. И в то же время постоянно валился в больницы «подлатать желудок». А чем объяснялись неожиданные исчезновения Шукшина, во время которых друзья не знали, что подумать? Вот закрыли картину «Степан Разин», которой он бредил много лет, а самим Стенькой — с детства, читая все, что было связано с его героем, и, как только забрезжила возможность съемки, тщательно выбрал натуру, актеров, мечтая Разина сыграть сам. И когда Василий Макарович узнал, что фильм зарезали, и уехал к матери в Сростки, режиссер Станислав Ростоцкий решил написать ему письмо о грехе… самоубийства. Боялись, что Шукшин наложит на себя руки. А причин того, почему свернули уже начатую работу над картиной, худсовет так и не назвал. Говорили, что на трехсерийный фильм с массовыми съемками, стругами и прочим разинским антуражем потребуется несколько миллионов рублей, а это, мол, оставит многих режиссеров без работы. И неизвестно еще, что выйдет из затеи Шукшина: в картине может оказаться много крови, к тому же вещь бунтовская, а это советским людям ни к чему. Попытавшись еще несколько раз пробить своего «Разина», и все безуспешно, Василий Макарович решил отложить фильм до лучших времен. А тем временем решил снять картину о любовном треугольнике: он сам — геолог, заблудившийся в тайге, приходит к домику лесника в исполнении Алексея Петренко, жену которого сыграла бы Лидия Федосеева… Но о «Разине» продолжал думать все время, чувствуя, что главный его фильм так и не сбудется.
…Я спросила у Ларисы Ивановны, чем занимался у них Шукшин, и тут же себе мысленно ответила: естественно, писал, как всю жизнь, с юности. В армии он читал приятелям рассказы, поступать хотел на сценарный факультет, узнав о режиссерском случайно, и печататься начал еще в студенческие годы. А снимаясь в своей первой картине «Два Федора», у Марлена Хуциева, Шукшин писал ему диалоги, он их лихо придумывал или подслушивал на улице, обладая способностью запоминать разговоры со всеми нюансами. Сергей Герасимов даже советовал Шукшину бросить режиссуру и посвятить себя кроме актерства сочинению диалогов в кино. Тот не внял, но писать или выстукивать свои рассказы на машинке не переставал. Работал он, за роковым неимением стола, то на подоконнике, то на положенной на колени доске, то на гостиничных тумбочках, а письменный стол появился у него только в последний год, когда переехал на новую квартиру. Писал Василий Макарович в простых ученических тетрадях, которые таскал с собой повсюду. Иван Рыжов вспоминал, как жил с Шукшиным в одной гостинице и тот, привезя с собой неподъемный чемодан, набитый теми самыми тетрадями, каждый раз вставал в четыре утра, чтобы до съемок поработать над прозой.
Поэтому я ждала воспоминаний о том, как родился у Василия Макаровича тот или иной рассказ, что интересно не меньше историй любви.
— Нет, Вася у нас никогда не писал, — говорит Лариса Ивановна.
— А что делал?
— Пил.
Вася и вправду здорово пил и быстро пьянел — из-за язвы. Однажды в пьяном виде даже потерял все документы на республиканскую премию, которую получил за фильм «Ваш сын и брат»: после официального банкета еще мотался по каким-то гостям… Побывал, наверное, и у Самыкиных в тот, последний раз, о чем дальше. Но почему у них, в таком-то уголке, где пиши — не хочу, и не притрагивался к ручке? Хотя я уже догадываюсь, почему.
