Так оба наших героя появились в театре, отмеченном энергичным общим замыслом и правильной атмосферой, впрочем, во многом именно они эту атмосферу и создавали.
«Когда Захаров брал какой-то спектакль, первым делом выяснялось, что будет играть Янковский и что — Абдулов. Они были чрезвычайно полигамны в смысле ролей, много снимались, но театр, Захаров — это была особая часть их жизни».
«В „Ленкоме“ все вращалось вокруг них. Сашу с Олегом там любили — режиссер, другие актеры, зрители, и это дарило обоим неслыханную свободу. Если Сашину роль отдавали кому-то из-за его разгильдяйства, он только радовался за коллегу, но тот не мог долго играть — не достигал прежнего, абдуловского, накала, и публике становилось неинтересно. Захаров все ему прощал: замены-то не было. Как не было замены Олегу. Они были баловни, заслуженные баловни театра».
Внешне оба воплощали собой один мужской тип — классический: стройные, гибкие, высокого роста, с чертами, словно выписанными кистью. Только Янковский был ближе к «византийцам» с их аскетичными ликами и невесомыми телами, а Абдулов напоминал святого Себастьяна с полотен ренессансных мастеров. Или, если перенестись во времени вперед, один являл собой худого, поджарого интеллигента, в котором духа больше, чем плоти, другой походил на веселого бродягу, подставляющего тело солнцу и ветру. Но в обоих слились красота с энергией, «физика» с «лирикой», то есть амплуа их было — герои в разных воплощениях.
«Есть вещи, которые невозможно выразить впрямую. Только ощупью, намеками. Янковский это здорово понимал».
У него, несмотря на актерскую «полигамность», был типичный персонаж — тот, который говорит мало, отделываясь короткими репликами. В одной из первых картин Янковского, «Служили два товарища», у его красноармейца Некрасова оказалось полстранички текста. Сценаристы Юлий Дунский и Валерий Фрид на просьбу режиссера Евгения Карелова добавить слов красноармейцу ответили, что пускай говорит второй, его друг, в исполнении Ролана Быкова, а этот больше молчит — у него же здорово получается молчать. С тех пор Янковский стал восприниматься экранным «немым», а его способность к бессловесной выразительности довел до апогея Захаров в картине «Дом, который построил Свифт». Там главный герой девять десятых всего действия плавает, как рыба в аквариуме, в своем безмолвии.
Правда, именно Янковский произносит едва ли не самый длинный монолог в отечественном кино — мужа-убийцы Позднышева в двухсерийном фильме «Крейцерова соната» Михаила Швейцера и Софии Милькиной по одноименной повести Льва Толстого.
«Когда Олег снимался в этой картине, я как раз гостил у него. Уже наступала ночь, а он сидел на кухне и бормотал слова своего героя. „Хочешь, — говорю, — я за полчаса все выучу?“ Олег большой текст запоминал с трудом: для него было неорганичным долго говорить».
В любой роли, даже Позднышева, Янковскому, вероятно, было легче выразить чувство не словами, а передернуть плечом, потереть большим пальцем лоб — типичный для него жест — отхлебнуть чаю из стакана. Или просто смотреть…
