Шли дни и месяцы, мелькали станции за станциями, города за городами, где мы только не играли и не побывали с нашим ДАРТом. Железная дорога Северного Кавказа предоставила нам очень неплохой вагон, заключив с нами договор на обслуживание рабочих и служащих дороги. Вагон мы оборудовали и жили в нем весьма уютно. Мы даже имели красный уголок и столовую. Народ нас принимал очень тепло и радушно и, прощаясь с нами, просил не проезжать мимо их станции, а поезд там не останавливался, стоило огромных трудов остановить его там и отцепить наш вагон, но мы этого добивались и останавливались на самых глухих полустанках и на небольших станциях. Я могу смело сказать, что наш приезд был буквально праздником для таких глухих станций и полустанков, до того велика была тяга к искусству, к театру. Когда мы приезжали на тот или иной участок, люди передавали нам материал о том или другом непорядке и даже преступлении. Мы, конечно, все это проверяли, и надо сказать, что партийные организации, местные коммунисты нам очень помогали, и не было ни одного случая, чтобы мы дали со сцены неверные, ошибочные сведения и поэтому попадали всегда не в бровь, а в глаз, невзирая на лица. Материал, который нам приносили, воспроизводился нами и переносился на сцену по-разному: то памфлетом-куплетами, то сценкой в лицах или лубком с пеним частушек. Форма применялась разная, но успех этот своего рода «крокодил» имел огромный.
А жизнь шла своим чередом… Уходили годы, молодость, города мелькали за городами, мы снова возвращались в Сочи, Армавир, Майкоп, Краснодар, Ставрополь, Ейск. Крепили актерский состав, пополняли и обновляли свой репертуар, отдавая, предпочтение советским пьесам, которые появлялись все чаще и чаще.
Но вот в Майкопе нас постигло неутешное горе… У нас смертельно заболела всеобщая любимица Зиночка — дочь нашего театра. Она была сиротой, у нее никого не было из родных. «Театр меня спас, теперь я не одна, теперь у меня большая семья дартистов и есть для кого и для чего-жить. Теперь я хочу жить на свете много-много лет, хоть больше ста!» — говорила она звонко.
В театре она могла играть и девочек и глубоких старух, мыть полы, шить и чинить костюмы. Как-то стала протекать крыша нашего театра. Девушка полезла на крышу и не ушла оттуда, пока не починила ее. А после этого Зиночка ухарски танцевала на сцене мещанскую сатирическую полечку, а потом в старинном платье, пудренном парике и фижмах пела грустные песенки далекого прошлого. И если бы потребовалось, она не задумываясь умерла бы во имя театра, потому что она безраздельно, всем своим существом принадлежала искусству, театру.
Зиночка заболела сыпным тифом. Положение ее было безнадежным. Умирая, она в бреду пела песенку кружевницы, потом говорила с декорациями как с живыми существами.
…Похоронили мы Зиночку на маленьком, запущенном кладбище. Желто-красные осенние листья шелестели, кружились и падали на холмик, под которым лежала Зиночка. Мы долго не уходили с кладбища, стояли молча, растерянные, осиротевшие.
Уже вечерело. Беспощадное время звало к спектаклю, который должен был начаться через час, через два. Кто-то в слезах произнес: «Сегодня спектакль», — и мы поплелись в город.
А на маленьком холмике лежал и плакал горючими слезами, может быть впервые в жизни, Богатырь. Он полюбил первый раз в жизни.
Утром Васю нашли мертвым. Он повесился. В кармане у Васи нашли, коротенькую записочку:
«Я умираю, в моей смерти никого не вините. Я ушел за Зиночкой потому, что для меня без нее нет жизни. Вася».
Смерть Зиночки и Васи внесла в нашу жизнь смятение. Мы никак не могли прийти в себя после несчастья и на несколько дней отменили наши спектакли. Дни, которые мы не играли, пошли в счет наших будущих выходных дней. Надо было как-то найти время и уложить в наших сердцах все то, что произошло.
После их смерти стало ясным, как беззаветно и чисто Вася любил Зиночку. Свою большую, светлую любовь он свято таил от всех. Он даже другу Александру Ивановичу (Мастеру) не поведал о своей любви к Зиночке.
С нами со всеми у Васи были очень теплые дружеские отношения, хотя по натуре он был довольно замкнутый человек. Он очень любил книги, читал их запоем и как-то раз застенчиво мне сказал: «Ух, Павел Абрамович, как я хочу получить образование…» С книгой Вася был очень аккуратен, никогда не было случая, чтобы он завез чужую книгу, тут он был до болезненности щепетилен. Александр Иванович (Мастер) ему даже смастерил несколько футляров своего изобретения, и книга в этом футляре не портилась, не мялась и после чтения была, как новенькая, такой же футляр он подарил и Зиночке.
После смерти Васи и Зиночки Александр Иванович, исчез неведомо куда. По почте мы получили небольшое письмецо, написанное тонким, бисерным почерком:
