Мы слушали монолог Гаева-Станиславского. Помимо нашей воли мы плакали то ли от счастья, то ли оттого, что мы видим впервые в нашей трудной жизни настоящее искусство, настоящий театр, то ли, оттого, что очень трогателен, жалок и беспомощен был Гаев-Станиславский. И так он трогал наши сердца, этот недотепа Гаев, когда он говорил: «Дорогой многоуважаемый шкап! Приветствую твое существование!»
После спектакля Константин Сергеевич разгримировался, переоделся, и нас ввели в его небольшой кабинетик. Навстречу нам поднялся высокий, с белой шевелюрой человек и с ласковой улыбкой подал нам свою мягкую руку и пригласил сесть.
Наступила пауза. Молчание наше длилось одно мгновение.
Константин Сергеевич был непередаваемо возбужден и счастлив. Я выразил свое восхищение постановкой и публикой, горячо принимавшей спектакль.
— Спектакль МХАТа великолепен, стоющий того приема, — сказала Гарянова.
Константин Сергеевич засмеялся.
— Да… Сегодня, пожалуй, спектакль шел хорошо: все были на подъеме. Я знаю, вы там много работаете, труднее и тяжелее, чем мы работаем, вы проходите огромную театральную школу.
Незаметно подошли мы к цели нашего приезда. Он уже знал все и обещал нам помочь: дать пьесу, мизансцены, эскизы и снимки.
В кабинет вошли В. И. Качалов и И. М. Москвин.
Константин Сергеевич познакомил нас с ними — со своими соратниками и непревзойденными актерами.
Мы все вместе вышли из театра. Прощаясь, Станиславский сказал нам:
— Вы нам пришлите телеграмму, как ваш «Вишневый сад»…
Мы ушли домой и долго, почти всю ночь, говорили о встрече с замечательным человеком К. С. Станиславским и о незабываемом спектакле.
Через несколько дней мы еще смотрели у мхатовцев «На дне». Станиславского-Сатина я как сейчас вижу и слышу его монолог: «…Человек свободен! Человек — вот главное, все в человеке, все для человека. Человек — это великолепно, это звучит гордо!» — Луку играл И. М. Москвин, барона — В. И. Качалов. Как это было блистательно, талантливо и незабываемо. Эта встреча нам запечатлелась на всю жизнь.
У меня кружилась голова от восторга и радости, что я вижу и слышу великих мастеров. После их спектакля я ходил, как зачарованный, не спал ночами, я понял, как актер должен служить народу, театру, искусству, и я дал себе клятву — никогда не забывать этого.
Встреча с этими актерами была моим университетом, моей школой. Я говорил себе: «Буду работать, упорно трудиться, продолжать свое образование. Наука, великие образцы великих художников, книги помогут мне». Я в это время зачитывался Белинским, читал Добролюбова и Писарева. Прочитал «Что делать?» Чернышевского. Для меня все было откровением.
Творения великих демократов помогли мне в актерской работе. Я понял, что искусство — это служение Родине, своему народу.
Работа была напряженная. Премьеры шли часто. Города небольшие. Пьеса пройдет 5—6 раз, в лучшем случае 8 раз, а то бывало 3—4 раза и больше не тянет.
В этом сезоне мы поставили: «Ревизор», «Павел I», «Непогребенные», «Жорж Данден», «Шут на троне», «Революционная свадьба», «Петр III и Екатерина II», «Рассказ о семи повешенных», «Дети Ванюшина», «Гимн труду», «Генрих Наваррский», «За монастырской стеной», «Дядя Ваня», «Собор Парижской богоматери». «Вишневый сад» прошел очень неплохо, и мы послали телеграмму К. С. Станиславскому, приготовили две дартовские программы и повторяли части старой программы. Много приходилось играть новых пьес, огромная работа ложилась на актерские плечи… сколько бессонных ночей прошло у наших актеров и актрис, чтобы только выучить роль, особенно, конечно, доставалось ведущим актерам и актрисам.
