– Дети! Отец приехал!
– Какой отец?! – тут же раздался звонкий крик в ответ.
– На мой взгляд, вполне себе хороший! – продолжая изучать мужчину, громко ответила Глаша.
– Здравствуйте, Глафира, – усмехнувшись, заулыбался мужчина.
– Здравствуйте, Трофим Романович.
– Так уж и Романович, – все улыбался долгожданный отец Ольгиных детишек.
Ростом немного выше среднего, такой подтянутый, жилистый, с хорошей мужской фигурой, с коротко стриженными чуть волнистыми светло-русыми волосами, не сокрушительный красавец и совершенно определенно не пригоженький паренек. Он был по-мужски интересен, привлекателен, но некоторая резкость черт лица и непростой взгляд дымчато-серых глаз придали бы его внешности жесткости, определявшей волевого человека, если бы эти черты не смягчали чувственные губы и удивительно приятная улыбка, образовывавшая ямочку на правой щеке, когда он улыбался.
«Совершенно как у Агаты», – проскочило непроизвольное сравнение в голове у Глаши. Она его сразу узнала, да и трудно было бы не узнать: во-первых, потому что над кроватью Макара висел очень качественно сделанный профессиональным фотографом портрет отца, и в комнате у Агаши было несколько фотографий всей семьи и отдельно папы. Во-вторых, потому что отец частенько общался с детьми по видеосвязи, и Глафира пару раз мельком видела его лицо на планшете у Макара во время их беседы. И в-третьих, дети были поразительно на него похожи.
– Папа! – вдруг заорала Агата потрясенным, счастливым голоском и кинулась стремительным болидом к отцу, который, отпустив ручки дорожной сумки, наклонившись, расставил руки навстречу дочери и подхватил с ходу, подкинул хохочущую малышку вверх, поймал и прижал к себе.
– Привет, Бусинка моя! – радостно засмеялся он.
– Папа! Папочка! – орала от счастья дочурка, прижимаясь к отцу, обнимая за шею и суча ногами от переизбытка чувств.
– Папа! – заорал пуще сестры голосистый Макар, так же как Агаша проносясь мимо застывшей у калитки Глафиры и кидаясь к отцу. – Ты приехал!
Трофим Романович успел быстро пристроить дочь на одну руку, присесть и подхватить второй рукой сына, обнять-прижать, усадить и его на руку и подняться во весь рост с обоими детьми.
– Привет, сынок! – поцеловал он счастливого Макара в щеку.
– Привет, папочка! – поцеловал в ответ сынок в щеку отца. – Ты приехал!
– Трофим! – влился в общий радостно-приветственный хор голос Романа Матвеевича, поспешившего к ним.
Глафира предусмотрительно отступила в сторону и поспешила ретироваться в дом, сделав небольшой крюк к теплице и предупредив о появившемся госте Киру Палну.
Крикам радости, восклицаниям, восторгам и смеху не было предела. Все гомонили, суетились вокруг Разведова, наперебой пытаясь что-то сообщить, рассказать. Роману Матвеевичу все же удавалось вставить словцо-другое над головами перевозбужденных детей. Кира Пална, поддавшись общему настроению, металась по кухне, хватаясь делать сразу несколько дел одновременно и непрестанно улыбаясь.
Только Глаша, воспользовавшись бестолковым гвалтом и суетой, незаметно проскользнула через кухонные двери на веранду, прошла по галерее за угол дома, куда возбужденные радостные крики доносились приглушенно, села в ротанговое плетеное кресло, облокотилась на ручки и опустила лицо в ладони, прикрыв глаза.
В такой вот позе ее и нашел Трофим и, очень тихо подойдя, присел на корточки рядом.
Но Глаша его услышала, а может почувствовала, убрала руку с глаз и, подперев подбородок, посмотрела на мужчину внимательным взглядом необычных дымчато-серых глаз, неожиданно оказавшихся очень близко.
– Я сейчас, – заверила она, пообещав: – Сейчас встану и помогу накрывать стол.
– Давайте лучше я помогу накрывать стол, – предложил тот, чуть улыбнувшись.
– Ну давайте, – легко согласилась Глаша и призналась, словно оправдываясь: – Что-то я зверски устала.
– Отец рассказывал, что у вас сейчас очень напряженный период в театре. – Он все улыбался своей приятной улыбкой, сверкая ямочкой на щеке и внимательно рассматривая ее.
– Напряженный, – подтвердила Глаша кивком и продолжительным вздохом: – М-да. Сегодня я сняла с главной роли ведущую актрису театра, пришлось выдержать скандал, устроенный ею по этому поводу. О-о-ух. А потом я нашла труп этой самой актрисы, убитой в своей гримерке. И давала долгие и нудные показания полиции.
– Ох ты, – впечатлился мужчина. – Не свезло так не свезло. Что, тяжелая картина?
– М-да, – выдохнула Глафира. – Ее задушили подушкой, а она, понятное дело, сопротивлялась, картина так себе, мало эстетичная, прямо скажем, хорошо без крови обошлось, но задушенный человек – это… А мы заявились в гримерку с худруком, который по совместительству ее муж.
Трофим присвистнул, выражая понимание ситуации.
– И кто ее убил?
– А вот это вопро-о-ос, – протянула Глаша.
– Как я понимаю, вы одна из главных подозреваемых? – сочувствуя, расспрашивал он.
– А вот тут мне как раз свезло, – устало усмехнулась Глафира. – У нас с худруком железное алиби.
– Уже хорошо. – И поинтересовался с искренним участием: – А что теперь будет с вашей работой? Постановку отменят?
