Ага, шиза! Посмотришь завтра на него новыми глазами-то, увидишь…
— Вот так и живем. Как в западне, гадаем кого следующего утащат. Все на нервах, тени своей боимся. И позавчера, когда дозорные стрельбу у стадиона услышали, а потом доложили Ренату, что в нашу сторону двое бегут в их снаряжении и масках… Что мы могли подумать? За кого вас приняли, ясно теперь?
Я не ответил. Давно уже сам допер, так что новостью для меня это не стало.
— Поэтому и бились с вами насмерть там, на стройке, и крики ваши не слушали. Уроды тоже говорить умеют… Ты мне скажи лучше — зачем вы маски-то с очками напялили? Так бы, может, наши увидели, что лица человеческие, по-другому все обернулось…
— Грибы там росли, около парка. — пробурчал я. — На всякий случай, перестраховались. А снимать потом некогда было, вы нам голову поднять не давали. Да и откуда мы, вообще, знали, что здесь такое творится? Чуяли, что место плохое, очень плохое, я даже одного из этих ваших извращенцев в бинокль разглядел… Но чтоб так все было запущено… Это даже для этого сраного мира уже чересчур…
Настя покачала головой, опять спрятала лицо в ладонях:
— Господи, как же все так нелепо получилось! Столько ребят погибло из-за какой-то глупой случайности! У нас же каждый человек на счету был. И с вами, если бы нормально встретились, я думаю, договорились бы по-человечески. Мы бы вам помогли, а вы нам, вон как воевать умеете… А у нас половина мужиков — зеленые, нестрелянные почти. Были… Теперь зато только стрелянные остались. Только мало совсем…
Да уж. И так бывает. Все, одновременно, и виноваты, и не виноваты. У нас с Лешим своя правда, у них — своя. Просто — нелепейшее стечение обстоятельств. Премию Дарвина в студию!
Настя грустно усмехнулась. Видимо, уловила про премию Дарвина.
— И самое обидное, — с горечью проговорила она. — Что только-только привыкла вроде к жизни этой поганой, смирилась, успокоилась. Даже стрелять научилась и драться. Только дух перевела… И тут нате! Уроды поумнели! Меня последние полтора месяца просто трясет все сильнее и сильнее с каждым днем. А твари эти тоже на месте не стоят, эволюционируют, сволочи. Ты можешь поверить, зовут они меня к себе. Манят. Телепаты хреновы! Давит и давит оттуда, со стадиона, беспрерывно! То в панике бьюсь, то хочу все бросить и туда к ним бежать… У Юльки тоже самое. А последнее время вообще глюки какие-то вижу периодически. Этот, Иван Петрович бывший, передо мной возникает, морда бледно синяя, клыки кривые торчат, а глаза… Я не знаю, кто они, Егор, но догадываюсь откуда. Я в глазах его это место вижу… Огонь там и муки вечные… А еще я там вижу, что он со мной делать будет, когда за мной придет. Он мне во всех подробностях показывает…
Снова не выдержала, заплакала…
— Я последние недели просто с ума сходила, — продолжила Настя сквозь слезы. — У Юльки вон хоть парень был, он ее в руках держал, а этот, мой… Слушать ничего не хочет, ему только одно надо… И вспомнила я эту историю про дом родной. Раньше тоже бредом считала, а сейчас решила — пойду. Пусть сожрут по дороге, но хоть просто сожрут, я им еще спасибо скажу… А вчера ты… С пивзавода. Я как услышала, подумала — судьба мне последний шанс дает… А оказалось — просто издевается…
Я молчал. Что тут скажешь…
— И вообще, ты кто такой а, Егор? — неожиданно со злостью спросила она. — Я тебя два дня назад знать не знала, а теперь сижу тут всю ночь душу изливаю! Ты моих друзей убивал, а я сердцем тебя чувствую, как родного, мысли твои читаю… Что происходит то со мной, Господи? Откуда ты такой взялся?..
— С пивзавода, — тупо ответил я, офигев от слов про сердце и родного.
Мне в голову ударила пустая баклажка.
— Издеваешься, зараза? — она подбежала ко мне и начала колотить по лицу, голове, спине. Я терпел. Было почти не больно, а даже как-то приятно. Наконец угомонилась, снова зашлась в слезах. Я прижал ее свободной рукой к себе, уже по-настоящему, она пыталась отстраниться, потом как-то вся обмякла, крепко обняла меня обеими руками, сложила голову на груди и застыла. От нее пахло Счастьем…
Никогда бы не поверил, что час сидения в темноте на ледяном полу, прикованным к трубе, раздетым и избитым, станет для меня лучшим часом за все четырнадцать месяцев моей местной жизни. Настя прижималась ко мне, а я обнимал ее, чувствуя исходящие потоки тепла и чего-то еще, давным-давно мною забытого, но очень хорошего и настоящего. Мы о чем-то разговаривали, она спрашивала обо мне, я отвечал. Рассказывал вкратце свою историю после появления здесь. Это была очень необычная беседа. Мы говорили вслух тихим полушепотом, иногда, сами того не замечая, переходили на какой-то другой мысленный способ общения, где почти не было слов, но были образы. Яркие, многогранные, с легкостью объясняющие все, что так сложно выразить словами. Потом замолчали. Наслаждались тишиной и близостью друг друга.
