Трумен буквально конвоирует меня к машине.
Упираюсь. Раскрываю рот:
– Кто это еще такой?
Но Трумен прижимает палец к губам. Заговаривает он, лишь когда машина трогается.
– Райт – двоюродный брат моего отца, – сообщает как бы с неохотой.
Ему достается скептический взгляд.
– Твой дядя, что ли?
– Ну да.
– Тот самый славный мистер Райт, о котором ты не раз упоминал?
Трумен смеется.
– Мы не очень-то роднимся.
– Вот не знала, что твой дядя держит универсам на Аве…
Трумен пожимает плечами. Посыл ясен: ты много чего обо мне не знала. И не знаешь.
Некоторое время едем молча. Начинается снегопад. Включаю «дворники».
– А что там у него в подсобке такое? – не выдерживаю.
Трумен вздыхает.
– Обещай, что это останется между нами.
– Обещаю.
– Райт пускает в подсобку наркоманов. Чтобы они там могли уколоться.
Понятно. В Кенсингтоне подобные места имеются. Почти все адреса я знаю. Почему не знала про это конкретное? Не иначе потому, что Трумен его крышует.
– Дядя – хороший человек, – продолжает тот. – Нет, правда. У него два сына было; оба наркоманили, оба умерли. С тех пор дядя держит под прилавком «Наркан» и одноразовые шприцы. За происходящим в подсобке он наблюдает через видеокамеру. Увидит, что какому-нибудь дураку несчастному худо – сразу бежит откачивать. Безвозмездно. Никто ему не платит.
Значит, у мистера Райта в подсобке – импровизированный инъекционный пункт. Почти во всех штатах таковые под запретом – а надо бы их легализовать. Может, и Кейси ходила к мистеру Райту?
Трещит рация. Домашнее насилие. Требуются двое патрульных. Отвечаю диспетчеру, что сейчас приеду.
– Ты со мной, Трумен?
– Я же на бюллетене. По официальной версии, лежу пластом. Не хватало мне только засветиться…
– Чем займешься?
Трумен указывает вперед, на здание библиотеки.
– Туда меня подбрось. Я там машину оставил. Позвони, как справишься, ладно? Чтобы я был в курсе.
Медлю, подбираю слова.
– А ты разве не пойдешь со мной к мистеру Райту?
Оказывается, я с самого начала надеялась: Трумен будет рядом.
Он качает головой.
– Лучше ты одна.
Наверное, разочарование отразилось на моем лице. Трумен продолжает:
– Мики, я могу тебе еще понадобиться. Нельзя, чтобы этот Док увидел меня раньше времени.
Он прав, конечно.
Останавливаю машину возле библиотеки. Провожаю Трумена взглядом. Вспоминаются все его особенности, которых мне так недостает: грудной, заразительный смех; невозмутимость, с какой Трумен реагировал на вызовы (она передавалась и мне); любовь к дочерям и гордость за них; советы по воспитанию Томаса; незримое участие в его жизни – например, подарки – нечастые и недорогие, зато выбранные с заботливостью (главным образом книги); скрытность и сдержанность; пиетет к моей скрытности и сдержанности. А еще изысканный вкус в еде и напитках (я дразнила Трумена снобом, когда он покупал что-нибудь экзотическое в экосупермаркете – какой-нибудь чайный гриб, кефир, бурые водоросли араме или ягоды годжи). Трумен, в свою очередь, вышучивал мои плебейские пищевые привычки заодно с упрямством; называл меня трудным подростком и чудачкой. Ни от кого другого я бы таких прозвищ не потерпела, но в устах Трумена они мне даже нравились. Чувствовалось, что ему по душе и упрямство мое, и чудачество. И что он понимает меня – так, как никто не понимал, кроме Кейси – той, из детства.
Странно видеть Трумена в штатском. Никак не привыкну. Ступает он нерешительно, косясь по сторонам. Внезапно представляю его мальчиком – замкнутым, даже нелюдимым. «До двенадцати лет я толком не говорил», – разоткровенничался однажды Трумен, а я ответила: «Я тоже».
Возле дома, в котором, по словам диспетчера, имеет место драка, застаю коллегу, Глорию Питерс – она успела раньше меня, уже опрашивает потерпевшую. Вхожу в кухню. Теперь я – наедине с домашним тираном, мужчиной лет тридцати – тридцати пяти. Он пьян, глядит со злобой.
– Сэр, может, расскажете, что здесь произошло?
Да, именно так: «сэр». С правонарушителями, даже с самыми отпетыми, я всегда вежлива. Потому что вежливость отлично работает. Впрочем, этого типа не проймешь.
– Черта с два.
Он обнажен по пояс. Руки скрещены на груди. Тощий, высокий. Из-за опьянения трудно понять, чем еще он злоупотребляет.
– То есть вы не хотите давать показания, сэр?
Он усмехается. Систему изучил досконально. Знает, что не обязан говорить.
Пытается опереться о кухонный стол, но столешница мокра – здесь что-то разбили и пролили в драке. Пальцы соскальзывают, мужчина теряет равновесие. Впрочем, в следующую секунду он уже вновь довольно твердо стоит на ногах.
А что, если в доме дети?
Прислушиваюсь. Наверху кто-то копошится.
– Сэр, у вас есть дети?
Он молчит.
