– Мы любим Гамильтона, – продолжал король. – Он наш доверенный слуга. – Тут глаза Генриха остановились на фигуре герцога. – Стало быть, кто-то похитил Гамильтона, и мы сделаем все возможное, чтобы выяснить, кто. Хочу вас заверить, герцог, что виновный заплатит за свое деяние жизнью.
Норфолк старался сохранять на лице бесстрастное выражение, но под королевским напором несколько сник. Когда Генрих говорил спокойно и неторопливо, он словно аккумулировал в себе угрозу, как хищник, изготовившийся к прыжку.
– Я постараюсь разузнать, кто похититель, ваше величество.
Генрих постучал пальцем по поверхности уже забытого зеркальца.
– Как изволит поживать мистрис Дини?
– Ваше величество? – в недоумении переспросил Норфолк.
Король не стал повторять вопрос.
– Пришлите ее сейчас же, герцог. Мы желаем видеть ее завтра.
– Но ваше величество, – Норфолк молитвенно воздел руки, – внизу ждет одна юная особа, которая более всего на свете желала бы развлечь христианнейшего короля.
– Что ж, мы предоставим ей возможность это сделать, – негромко произнес король и поднялся, чуть скривившись от привычной боли в ноге. – Что же касается мистрис Дини, то я по-прежнему жду ее завтра.
Норфолк понял, что прием окончен. Ему очень хотелось продлить момент аудиенции, сообщить что-нибудь, что отвлекло бы мысли суверена от мистрис Дини Бейли.
– Если ваше величество позволит мне…
– Вы свободны, Норфолк.
Герцогу оставалось лишь поклониться и выйти из королевских покоев, что он и сделал, на чем свет стоит проклиная неизвестных злоумышленников, похитивших герцога Гамильтона.
Он начал привыкать просыпаться в незнакомых местах с головной болью, которая, казалось, могла поднять со смертного одра и покойника.
Гамильтон открыл глаза и на мгновение решил, что ослеп: он не мог рассмотреть даже собственной руки, не говоря уже о комнате, в которой находился. Затем разглядел узкую полоску света, пробивавшуюся, по-видимому, из-под двери.
В его темнице стоял запах влажной земли и плесени, и Кит понял, что заключен в подземелье.
Почему его не поместили в одну из камер Тауэра?
Очень медленно он попытался встать, приложив руку к макушке, раскалывавшейся от боли. Сначала приподнялся на локтях, потом присел на корточки, сжав виски руками. Шишка на голове побаливала, но он чувствовал, что рана не столь уж серьезна.
Потом он подумал о Дини.
Кит искренне надеялся, что в один из ясных, погожих дней она войдет в лабиринт и вернется в свое время. Вспомнит ли она о несчастном герцоге Гамильтоне? Кто знает, может, со временем их встречи изгладятся из ее памяти? В каком-то смысле он даже хотел этого, поскольку для нее же самой это было лучшим выходом.
– Не забывай меня, прошу, – простонал он и сам удивился звуку собственного голоса. Неужели это его слова?
Он глубоко вздохнул и удивился: что же с ним происходит? Кит не думал ни об аресте, ни о дворцовых интригах – ему приходилось быть свидетелем куда более грозных событий.
Важно было другое: прошлой ночью, когда на него напали, он позволил умыкнуть себя, как глупый ягненок. Два месяца назад ничего подобного и быть не могло – он стал бы защищаться!
Но два месяца назад он не был влюблен.
Кит выругался. Головная боль снова дала о себе знать. Черт, а не слишком ли он много думает? Почему всю свою нынешнюю жизнь он мерит одной-единственной меркой, имя которой – Дини? Ведь при этих обстоятельствах подобная любовь противопоказана – хуже того, самоубийственна!
Но где выход? И как ему не думать о Дини, когда одно только ее слово или неосторожный жест могут означать смерть для них обоих. Теперь та строгая система, которой он подчинил свою жизнь при дворе, потеряла всякий смысл. Неожиданно он понял, как устал, как ему надоело разыгрывать навязанную роль. И теперь у него была Дини, о которой надо было заботиться.
Кристофер еще раз решил опробовать голосовые связки и крикнул:
– Эй, есть здесь кто-нибудь?
Крик отразился эхом от каменных стен. Кит чуть ли не кожей чувствовал их гладкую, сырую и скользкую поверхность. Интересно, уместно ли в 1540 году орать «Эй, есть здесь кто-нибудь?!!» Казалось, он перезабыл все слова, подходящие для эпохи Тюдоров.
Ему не оставалось ничего другого, как завопить с новой силой:
– Эй, есть кто-нибудь? Это лондонский Тауэр, а? – надрывался Гамильтон. Его вопрос мог бы показаться странным, но получить ответ было просто необходимо.
С противоположной стороны массивной двери послышался жизнерадостный голос:
– Доброе утро, герцог. Тут кое-какая жратва, сэр. Закройте глаза, и я передам ее вам. Нам не хочется, чтобы слишком яркий свет отразился на ваших умственных способностях, – продолжал остряк.
– Где я?
– Осторожно, сейчас будет еда. – На короткое время дверь распахнулась, но, прежде чем Кит успел к ней подбежать, захлопнулась снова.
