Алая Вуаль полностью

Я сжимаю бутылку абсента так сильно, что болят пальцы. Море забрало все, кроме кормы корабля. У меня сводит желудок, когда крики мужчин стихают под ревом ветра и оглушительным громом. Хотя я, спотыкаясь, иду вперед, полная решимости как-то помочь им, спустить шлюпку, мне удается сделать всего три шага, прежде чем Михаль хватает мой плащ и тащит меня обратно в укрытие. Через полсекунды волна поднимается и перехлестывает через перила. Я беспомощно цепляюсь за него, когда наш корабль накренился в ответ.

— Значит, Лу и остальные — они не смогут пройти через чары до Кануна Всех Святых?

— Ровно в полночь.

— А если они придут раньше?

Мы вместе следим за последним человеком, которого море поглощает целиком.

— Молись, чтобы они не пришли, — просто говорит Михаль.

К тому времени, как он заканчивает говорить, весь корабль и его команда исчезают. Просто… исчезли. Мое сердце бьется в груди в тяжелом, болезненном ритме. Словно их и не было вовсе.

Мы застываем в таком положении еще на мгновение, глядя на волны, а вокруг нас бушуют ветер и дождь. Я понимаю, что все еще сжимаю Михаля, только когда он решительно высвобождается и поворачивается, чтобы уйти под палубу. Однако в последнюю секунду он колеблется, бросая нечитаемый взгляд через плечо.

— Спасательная шлюпка их бы не спасла, — говорит он.

У меня щемит в груди, потому что это правда.

И когда он исчезает по лестнице, я подношу бутылку абсента к губам и пью.

La Fée Verte⁶⁵

Я делаю по выстрелу за каждого человека, на глазах которого умираю.

Михаль, у которого, очевидно, проснулась совесть за пять минут, прошедших с тех пор, как я присоединилась к нему, останавливает меня после трех.

— Как ты смеешь? — Покачиваясь на бурных волнах, я возмущенно отбрасываю мокрые волосы со щек. Они уже теплые, раскрасневшиеся, как будто я несколько часов пролежала на солнце, а не тонула на палубе. Горло тоже жжет, словно я пила кислоту. Я с подозрением смотрю на бутылку, которую сейчас сжимает в руке Михаль, и прищуриваюсь, разглядывая зеленую фею на этикетке. Ее улыбка кажется вполне безобидной. — Я пытаюсь почтить память мертвых, но ты… — особенно сильный толчок сотрясает весь корабль, и я, пошатываясь, натыкаюсь на него, — ты ведь этого не поймешь, правда?

Он закатывает глаза и поправляет мой локоть.

— Наверное, нет.

— Ожидаемо. — Я отталкиваюсь от него и хватаюсь за стол Одессы, снимая с себя тяжелый плащ, пока он не задушил меня. — Смерть больше не влияет на тебя. Ты убил слишком много людей.

— Как скажешь.

— Да, я говорю. Правда. — Пауза. — Из любопытства… сколько людей ты убил?

Уголок его рта приподнимается — скорее гримаса, чем улыбка, — и он обходит меня, убирая бутылку абсента в стол Одессы. Он плотно закрывает ящик.

— Это очень личный вопрос, Селия Трамбле.

— Я бы хотела получить ответ. — Я поднимаю подбородок. — И вернуть мою бутылку. Я пила только за Анселя, Исмея и Виктуар, но мне все еще нужно выпить за…

— И я бы хотел, чтобы тебя не стошнило на мои туфли. — Его глаза сужаются, когда я снова покачиваюсь, и он моргает, когда жар от моих щек омывает всю меня. Это происходит совершенно внезапно, совершенно неожиданно, и я колеблюсь, удивленно оглядывая полуосвещенный бальный зал. Теперь он кажется приятно искаженным по краям, как будто я нахожусь во сне, или, возможно, вижу его через прекрасное, замутненное стекло. Михаль хмурится, уловив что-то в моем выражении лица. Схватив меня за запястье, он тащит меня за стол Одессы и усаживает в ее кресло. — Похоже, мы оба будем разочарованы.

Я поднимаю руку перед собой и с любопытством рассматриваю ее в мерцающем свете лампы.

— Я чувствую себя… странно. Я видела других людей в состоянии опьянения, но никогда не ожидала, что это будет так приятно. — Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к нему лицом, слегка спотыкаясь. Он снова ловит меня за локоть. — Почему люди не делают этого постоянно?

Нетерпеливый, он тяжело выдыхает и толкает меня обратно на землю.

— Глоток маминого глинтвейна не вызвал у тебя приятных ощущений?

Я легко взмахнула рукой.

— О, я солгала об этом.

— Что?

— Я солгала. — Мышца на моей щеке начинает подергиваться, когда выражение его лица темнеет. Не обращая на него внимания, я открываю ящик стола Одессы, чтобы украсть бутылку абсента. Он едва не захлопывает ящик за моими пальцами. — Ты сказал, что я не могу лгать, но я могу, и я лгала. А ты даже не догадывалась. — Я не могу сдержаться — хихиканье срывается с моих губ, когда я поворачиваюсь в кресле, чтобы ткнуть его в живот. Он отмахивается от моей руки. — Я говорила тебе, что пробовала вино моей матери, но так и не попробовала. Она не пьет вино. Она вообще не пьет алкоголь — она его не одобряет, — так что до этого я не выпила ни глотка за всю свою жизнь. — Я сжимаю руки в восторге. — Но это же замечательно, правда? Почему никто не говорил мне, что это так чудесно? Ты когда-нибудь был пьян?