Алая Вуаль полностью

Мне определенно понравился вкус его крови. Мы смотрим друг на друга, и, судя по выражению его лица, вспоминаем одно и то же: как я забралась на его тело в птичнике, напившись его крови и отчаянно желая поцеловать его. Позволит ли он мне поцеловать его сейчас? Позволил бы я ему укусить себя? При воспоминании об этом он рефлекторно вздергивает бедра, и жар пронзает меня, как нож, — я ловлю его большой палец между зубами и яростно кусаю.

Через мгновение я понимаю, что совершила ошибку.

Все его тело сжимается, и он со сверхъестественной скоростью вырывает большой палец из моего рта. В его голосе снова появляется лед:

— Никогда больше так не делай.

— Что? — С этой единственной холодной командой реальность обрушивается на мою голову, и я моргаю на него, растерянная и дезориентированная. Крики и ворчание вокруг нас усиливаются, когда я возвращаюсь в комнату, к себе и понимаю, что я наделала. О Боже. Я поспешно бросаю взгляд на его большой палец без пятен. — Я… я сделала тебе больно?

Его выражение лица слегка смягчается.

— Нет.

Резкое давление жжет мне глаза, но я отказываюсь признать это. Так как я не заслуживаю слез, потому что это моя вина — это все моя вина, — и мои плечи сворачиваются внутрь, когда чувство вины возвращается в десятикратном размере, скручивая мои внутренности, пока я не могу смотреть ни на кого и ни на что. Мы просто притворялись, да, но мы все еще…

— Мне жаль, — шепчу я ему. Жан-Люку.

Жан-Люку.

Я зарываю лицо в ладони.

— Селия. Посмотри на меня. — Когда я не отвечаю, дрожа всем телом, Михаль разводит мои запястья в стороны и заставляет меня встретиться с его глазами. Они горят в моих, суровые и жестокие от незнакомых эмоций, и мне это не нравится. Мне не нравится, что я чувствую себя так, словно моя кожа слишком уменьшилась, обнажив точную форму меня, и он может видеть каждый изъян. — Ты никогда не сможешь укусить вампира. Ты понимаешь? Ты больше никогда не сможешь пить мою кровь или кровь любого вампира. Это слишком опасно.

— Но в птичнике…

Он яростно покачал головой.

— В птичнике это была чрезвычайная ситуация. Ты могла бы умереть и без этого. Но если с тобой что-то случится, когда в твоем организме будет кровь вампира, тебя ждет участь хуже смерти.

— Что случится?

— Ты станешь такой же, как мы. Как я. — Он сжимает челюсти и решительно смотрит на меня через плечо. — Этого не может быть.

— Михаль…

— Этого не случится, Селия. — Не говоря больше ни слова, он поднимает меня со своих колен и возвращает на диван. Я молча смотрю на его жесткие черты и киваю. Потому что не знаю, что еще можно сделать. Потому что я не смогла бы проткнуть его кожу — ни без дерева, ни без серебра, — но даже такая возможность расстроила его больше, чем все, что я видела.

Но больше всего потому, что он прав — это никогда не должно повториться. Это никогда не повторится.

Смахнув слезу, я оглядываюсь, чтобы проверить Пеннелопу, но обнаруживаю, что она стоит прямо за диваном. Она вскидывает золотистую бровь, наблюдая за нами, и на ее пышных красных губах играет улыбка.

— Похоже, я пропустила самое интересное. Какая жалость.

Короткое Интервью

— Пеннелопа! — Я вскакиваю на ноги и делаю реверанс, молясь, чтобы она не стояла там долго. Судя по веселому блеску в ее золотых глазах, она слышала каждое слово между мной и Михалем. Мне хочется, чтобы пол поднялся и поглотил меня целиком.

— Приятно познакомиться.

— Правда? Звучит так, будто я вас прерываю.

Рядом со мной Михаль стоит в каменном молчании.

— Вовсе нет. — Я разглаживаю свое платье неловким жестом, мои конечности все еще дрожат. Ее платье гораздо проще, из малиновой марли, но и гораздо красивее — оно струится по ее фигуре, как облако, сверкающее и прозрачное. Несмотря на когти ее любовника, ткань осталась нетронутой и, вероятно, заколдованной; от нее исходит едкий аромат магии крови. Я утираю еще одну слезу.

— Вообще-то мы ждали вас.

— О, я в курсе.

— Вы… вы?

Она легкомысленно машет рукой. В отличие от своей кузины, она не пыталась скрыть шрамы косметикой, оставив их голыми, чтобы они светились в свете костра. Шрамы тянутся по ее пальцам, запястьям, рукам с намерением — как будто она спланировала точное расположение каждой отметины — и заканчиваются тонкой филигранью на груди.

— Может, я и не такое ночное создание, как твой друг, — она оценивающе смотрит на Михаля, — но у меня все еще есть уши. А вы двое не очень-то деликатничали. Не то чтобы это была полностью ваша вина, конечно, — добавляет она. — Мы всегда замечаем, когда ночные дети приходят на зов. Наверху только что появились еще двое.

В ее тоне нет выговора, только живой интерес. Несмотря на красоту, ее лицо с острыми глазами и заостренным носом почти фейское, а когда она озорно вздергивает брови, это впечатление только усиливается.

— Однако если вы хотите назначить встречу, — продолжает она, — боюсь, ее придется назначить на завтрашний вечер. Дорогой Джермейн уже ждет в моей комнате, а он ненавидит делиться.