Алая Вуаль полностью

Она мгновенно поворачивается к нему.

— Почему? Ты намекаешь, что я последовала за тобой сюда? Ты так думаешь? Бедная, жалкая Гвиневра, она, должно быть, тосковала по мне все эти века… — Она щелкнула пальцами у него под носом, глаза полыхнули ярким жидким серебром. — У женщины есть потребности, Михаль, и я не буду стыдиться того, что ищу спутника в загробной жизни. Ты слышишь меня? Я не буду стыдиться!

Я легонько касаюсь ее руки, прежде чем она успевает выколоть ему глаза. Или прежде чем Михаль успеет снова открыть рот.

— Никто не пытается тебя опозорить, Гвиневра. — Хотя о том, как именно призрак ищет общения среди живых, я планирую спросить позже. — Мы просто… Нам нужна услуга.

Она вскидывает узкую бровь.

— О?

— Нам нужно знать, какой из этих каминов ведет в комнаты Бабетты Труссэ.

— Оооо, — повторяет она со смаком, выглядя бесконечно более заинтригованной. — И что вам там нужно? Ходят слухи, что девушка мертва. — При этом она бросает лукавый, многозначительный взгляд на Михаля, крутя на пальце еще одно кольцо. Жест выглядит бесстрастным, но, как и в случае с каминами Михаля, в нем нет ничего бесстрастного. Мои глаза слегка сужаются.

Гвиневра знает что-то, чего не знаем мы.

Хуже того — если я вообще ее знаю, она постарается как можно дольше приманивать нас своим секретом, наслаждаясь нашей борьбой. У нас нет времени висеть на крючке, а если бы и было, то Михаль должен был бы ползать на животе и умолять, прежде чем Гвиневра ему что-нибудь расскажет. Она хотела бы, чтобы он корчился. Чтобы он страдал. Наша дружба длится всего три секунды; она ничего не сделает, чтобы залечить вековую обиду.

Лицо Михаля темнеет от того же осознания.

— Мы хотим обыскать ее комнаты, чтобы узнать, не оставила ли она после себя что-нибудь, что могло бы навести нас на ее убийцу. — Я внимательно слежу за лицом Гвиневры, хмурясь от того, как слегка подрагивают уголки ее губ. Ее глаза сверкают злобой, а может, и весельем; возможно, для Гвиневры это одно и то же. — Ты можешь сказать, в какую сторону нам идти?

— Конечно, могу, дорогая. Для друга все что угодно. — Она крутит это слово во рту, как варварскую штуку, и я напрягаюсь, ожидая укуса. Но вместо этого она касается пальцем кончика моего носа и указывает на камин, расположенный прямо рядом с нами. — Это ваш вход, хотя я с сожалением сообщаю вам, что ни одна куртизанка здесь не даст своего благословения на вход. Плохая примета — вмешиваться в дела мертвых, херувим, — добавляет она, злобно подмигивая мне.

— Любая куртизанка может дать свое благословение? — спрашиваю я.

Она пожимает изящным плечиком.

— Зачарование немного затянулось, когда злая карга попыталась приспособить его к каждому камину — плюс текучка кадров, знаете ли. Это превратилось в логистический кошмар. Нет, лучше всего подошли чары «один на всех», и каждый, кто носит красный цвет, может наделить… — Она резко останавливается, поджимает губы и поспешно моргает между нами. Однако ей не нужно заканчивать мысль.

Михаль сделал это за нее.

Его взгляд опускается на мое измятое малиновое платье, и при виде этого он улыбается. Это смертоносная улыбка, победоносная, и от нее по моему позвоночнику пробегают мурашки, как от холодного пальца. Его холодный палец. Он поднимает на меня брови, но не делает ни единого движения в мою сторону. Ждет, понимаю я, ощущая знакомый прилив тепла. Оно сталкивается с холодом его взгляда, превращаясь в бурю.

Любой, кто носит красный цвет, может дать свое благословение.

Гвиневра, довольно панически насмехаясь, бросается между нами.

— Не знаю, что заставило тебя надеть такой аляповатый цвет, Селия, но он действительно не подходит…

— Прости, Гвиневра.

— Но Селия, дорогая, ты не должна…

Я обхожу ее, почти не слыша, и целеустремленно иду к Михалю. Хотя мое сердце грохочет, я его не слышу. Я не слышу ничего, кроме оглушительного рева в ушах. Ты просто смешна, твердо говорю я себе. Это всего лишь поцелуй. Это для расследования. Он по-прежнему не двигается. По-прежнему молчит. Однако его улыбка расширяется, когда кончики наших ботинок соприкасаются, когда я встаю на цыпочки, когда поднимаю лицо к нему. Никто не должен быть таким красивым вблизи. Его густые ресницы темнеют на фоне глаз, когда он опускает взгляд к моим губам.

— Я должна поцеловать тебя, — шепчу я.

Он снова с удивительной нежностью заправляет прядь волос мне за ухо.

— Я знаю.

Однако он не собирается делать это для меня. Он не может. А если я буду ждать еще дольше, у меня сдадут нервы — или, что еще хуже, Гвиневра утащит меня за волосы, и мы никогда не узнаем, что скрывается в покоях Бабетты. Это для расследования, в отчаянии повторяю я и, прежде чем успеваю передумать, прижимаюсь губами к его губам.