Секунду он не двигается. Не двигаюсь и я. Мы просто стоим так, его рука все еще сжимает мою щеку, пока унижение не разгорается в моем животе. Хотя мой опыт невелик, я уже целовалась с одним или двумя мужчинами, и я знаю, что это не должно быть таким скованным и неловким и…
Я пытаюсь отстраниться, щеки горят, но его свободная рука стремительно поднимается и захватывает мою талию, притягивая меня к себе. Когда я испуганно вздыхаю, его рука скользит по моим волосам, и он наклоняет мое лицо назад, чтобы углубить поцелуй. Мой рот инстинктивно раскрывается в ответ, и в тот момент, когда наши языки соприкасаются, внутри меня разгорается глубокий и мощный жар — медленнее, чем раньше, но сильнее, всепоглощающий. Боль вместо пульсации. Я закрываю глаза — я
Снова задыхаясь, я отрываю губы и в шоке смотрю на него. Он не отпускает меня, а смотрит прямо в ответ в течение одного удара сердца. Два. Комната исчезает, даже когда Гвиневра возмущенно шипит позади нас, и остаемся только мы с Михалем. Его руки бесконечно крепко сжимают мою талию. Так близко я должна чувствовать биение его сердца, должна видеть румянец на его щеках, но, конечно, он остается таким же бледным и странным, как всегда. Ни одного лишнего волоска. Наконец, слегка насмешливо улыбнувшись, он проводит большим пальцем по моей щеке и говорит:
— Никто не будет разочарован, Селия.
Не говоря больше ни слова и не оглядываясь, он уходит в камин без меня.
Я подношу дрожащие пальцы к губам, когда он уходит. Они все еще холодные. Они болят и покалывают. Выдохнув, я открываю рот, чтобы сказать что-то Гвиневре, но потом снова закрываю его и качаю головой.
— Не совсем то, что ты ожидала? — Гвин усмехается, но в ее глазах светится не тоска, а, пожалуй, грусть, когда она тоже смотрит, как Михаль исчезает в пламени. — С ним такого не бывает. Другие часто жалеют меня — я знаю, что жалеют, — добавляет она, словно ожидая, что я ей возражу, — но на самом деле они должны думать не обо мне. А о нем. — Она вздыхает и укладывает свои локоны серебристым каскадом по плечам. — Я часто и глубоко любила на протяжении всей своей жизни, но Михаль… Я знаю его очень давно, херувим, и его сердце — если оно у него есть — бьется иначе, чем твое и мое. Бывали моменты, когда я сомневалась, бьется ли оно вообще.
— Он любит свою сестру. — Мой голос звучит выше, чем обычно. — Своих кузенов.
Она с отвращением машет рукой.
— Далекая, вечная любовь. Любовь опекуна. Патриарха. — Она снова вздергивает узкую бровь и смотрит на меня презрительным взглядом. — Это та любовь, которую ты желаешь? Любовь, которая превращает тебя в лед, а не в пламя?
Я снова открываю рот, чтобы возразить, и снова закрываю его, не находя слов. Потому что не было ничего ледяного в том, как он поцеловал меня сейчас. Ничего ледяного не было и в том, как он прикасался ко мне в яме, и в реакции моего тела.
Убрав руку с губ, я шагнула к очагу, не решаясь. Потому что, если я буду колебаться, я могу повернуться и убежать — от Les Abysses и этой ужасной ситуации, да, но также и от Михаля. Это бушующее чувство вины в моем животе.
— Конечно, — говорит Гвиневра медленно, злобно, словно пытаясь присыпать рану солью, — Михаль никогда не смотрел на меня так, как смотрит на тебя.
— Прощай, Гвиневра. — Пламя щекочет мою кожу, безвредное и приятно теплое, когда я поворачиваюсь и делаю прощальный реверанс. Я еще не знаю, очень ли мне нравится Гвиневра, но она нечаянно помогла нам; когда-нибудь, возможно, мы действительно назовем друг друга друзьями. Часть меня надеется на это. — Спасибо за помощь.
Она подлетает вперед и целует меня в щеку. Снова коснувшись моего носа, она говорит:
— Береги себя, дорогая, и помни мои слова — алый действительно не твой цвет. В следующий раз выбери прекрасный оттенок зеленого.
Знакомые слова останавливают меня на месте.
— Почему зеленый?
Ее ответная ухмылка лукава.
— Чтобы соответствовать твоему глазам, конечно же.
