Никанор поблагодарил могильщика за науку, допил вино и отправился в дом… У порога его приветствовал еще один белый плат на шесте. Никанор прошел под ним, сжавшись и ссутулившись. Он было уже собрался в каса маре к покойнику, но возле самой двери остановился; там Ирина-вдова оплакивала своего дорогого Георге:
Так и не вошел Никанор в каса маре, не решился, душевных сил у него не хватило… На жилую половину подался.
— Ночь на дворе… — промолвил с порога. Получилось это у него немножко неловко, может, излишне сердечно?..
Но что делать? Так уж он усвоил от своего отца, а тот от родителей и дедов: видишь чужую беду и несчастье — делан вид, что все не так страшно… В любом горе-злосчастье лучше всего помогает сердечное слово; скажешь — и человеку легче становится… Возьми, подними полный стакан и скажи: «Будем счастливы, а с этим делом — успеется… Все там будем!!!»
Комната была полным-полна бабками, тетками, внучками, дочками — и ни одного мужика!..
— Мужчина вам не потребуется? — пошутил Никанор.
— Вот если б ты был помоложе!.. — отвечала старушка.
У нас в селах водятся такие старушки, голосок у них ни на секунду не утихает, как на дуге колокольчик… Почему-то их чаще других приглашают в кухарки на свадьбы и похороны. И они без умолку болтают над кастрюлями у плиты, точно колдуют, а не готовят еду…
— Что ты такой мрачный, Никанор? Не случилось ли тебе прошлой ночью спать в отрезвителе?.. — не унималась старушка. — Или, может, моряк-племянник зовет тебя посаженым, а ты не знаешь, где твои рубли плавают?..
— Как в воду глядела… — махнул рукой Никанор. — Дом, себя и жену продам, а в грязь лицом не ударю!..
Ясное дело, старушка набивалась в кухарки, прямо с похорон — и на свадьбу!..
— Ах, баба Кица, видела б ты наш сговор! — встряла в разговор жена Никанора. — Представь себе, мы ждем, а посаженый все не идет… Уже все выпили, все съели — не о чем разговаривать. Вдруг жених поднимается: «Нету у меня посаженого! Бадя Никанор, выручай, дорогой, родной ты мой, ближе тебя никого на белом свете не знаю, будь моим посаженым!» — И подмигнув мужу, как подмигивают сообщнику: «А ну, подтверди!..» — Конечно, жених перепил… Но ведь было такое, было?!
Никанор опускает в землю глаза, а жена продолжает.
— Теперь у нас новая мода, дорогие мои… Одной свадьбы мало — делаем сразу две!.. Одну устраиваем в ресторане, по просьбе племянника, для тех, кто вертит бедрами и плечами, вот так. — И она это изобразила, сидя на стуле. — А другую для нас, для тех, кто танцует ногами, уже по моему настоянию…
Никанор пожал плечами, негромко вздохнул — развязная болтливость жены его удручала:
«Молчала бы ты… Слава богу, что мы не совсем оскандалились. Еще немного, и все пошло бы прахом… зачем же теперь хвастать, что по глупости… вышло две свадьбы? Да, две и получились… А ведь чуть-чуть — и не было б ни одной…»
Жена, как будто назло ему, продолжала:
— Жених — тот ни в какую! Согласен только на ресторан. Я говорю: ресторан — ни за что, только дома!.. И тогда как же он поворачивает дело? «Тетушка, говорит, а знаешь ли ты, каких я гостей приглашаю?» Откуда мне знать?!. Он — матрос, исколесил моря-океаны, землю всю вдоль и поперек обошел. Из Африки обещает привезти черного, как смола, негра! Из Кубы — опять же негра!.. И пока я опомнилась, наобещал и красных на свадьбу гостей, и смешанной крови, и синих, как баклажаны, и зеленоватых, как листья салата… «Сдаюсь! — говорю ему. — Что ж ты желтых забыл? Приведи мне хоть одного желтенького, чтобы сплясал со мной переницу!..»
— Ой-ей-ей! — запричитала баба Кица. — Везет же людям!.. Мы, дорогая, теперь и по три свадьбы, спасибо, можем устраивать!.. А то когда я выходила замуж… какое там было сватанье?.. Сумка и шляпа — вот и все хозяйство!..
И пошло и поехало!.. Как она выходила замуж, как с мужем жила и как теперь дело дошло до того, что любой стул под ней едва-едва держится, ведь она всех, от мала до велика, в селе на этот свет встречает и на тот провожает!..
А из каса маре сюда, в жилую комнату, доносилось:
Все притворились, будто не слышат, а может, и вправду не слышали… Но Никанор не мог, не хотел притворяться!.. Он слышал. И этот плач раздирал его сердце, хотелось протестовать, плакать, молиться, у кого-то просить извинения, а может, кого-то больно ударить…
