«Таково мое имущество, которое я заработал трудом своих рук»[19], — пишет Дюрер. Фраза, безусловно, продолжала предшествующую, утраченную, где перечислялось это имущество. Видно, оно было невелико, потому что дальше Дюрер написал так: «Ибо я никогда не имел случая много приобрести». В словах звучит горечь. Дюрер сидит над своей «Памятной книжкой» не таким победительным, прекрасно одетым, тщательно причесанным, каким он любил писать себя, а усталым, встревоженным, мрачным. Он ищет объяснения, почему удача ускользает от него, вспоминает, как его подводили люди, которым он доверился. Строки эти ясно свидетельствуют, каким он был непрактичным человеком. «Я понес также большие убытки, одолжив деньги, которые мне не вернули, и от подмастерьев, не заплативших мне. Также в Риме умер один человек, и я потерял на этом мое имущество», — записывает Дюрер. Кто был должник Дюрера, не вернувший ему денег, за что не заплатили ему подмастерья, каким образом чья-то смерть в Риме принесла Дюреру ущерб, мы не знаем. На этот счет выдвигалось множество предположений. Пересказывать их нет смысла. Ясно одно — большие и неожиданные потери (возможно, следствие непрактичности Дюрера) осложнили его положение вскоре после приезда из Италии. Большую сумму пришлось заплатить за дом. Нелегко было расплатиться с долгами. «На тринадцатом году моего брака мне пришлось заплатить большой долг из тех денег, что я заработал в Венеции», — продолжает Дюрер. Выплатить этот долг оказалось нелегко, а мысль о нем, как это видно из этих строк, окрасила собой тринадцатый год его брака. Уж не приходилось ли ему выслушивать дома упреки за то, что дела идут не так, как хотелось бы? Бесспорно одно: интонация записи подавленная. Долгие годы ученичества, годы странствий, он уже давно самостоятельный мастер, известен и признан, но живется ему до сих пор нелегко. Труднее, чем, например, его учителю Вольгемуту. Тот работает, как работал, набирает заказы не мудрствуя лукаво, умеет каждого подмастерья, каждого ученика заставить работать себе на пользу, за большой славой не гонится, а живет в достатке и почете.
На самом деле Дюрер был совсем не беден. Он владел домом — пусть за него пришлось дорого заплатить, но собственным домом могли похвастаться не столь уж многие нюрнбержцы. Когда Дюрер думал о денежных делах, он склонен был по своему характеру к крайностям: то видел все в необычайно радужном, то в очень мрачном свете. На этот раз перелом в его настроении произошел, пока он писал эти строки.
Разве дела его столь уж плохи? Может, не стоит так огорчаться? Он продолжил перечень имущества. «Также есть у меня сносная домашняя утварь, хорошая одежда, оловянная посуда, хорошие инструменты, постельное белье, лари и шкафы, более чем на 100 рейнских гульденов хороших красок».
Хорошие инструменты и хорошие краски у него есть. Что может быть важнее для художника! Есть надежды, связанные с заказами. Только вот заработок они принесут не скоро. Задатков Дюрер не брал. В мастерской стоит законченное изображение Марии. Подумав о нем, Дюрер снова встревожился. В мастерской тесно. Картину могут повредить. А покупателя нет. Дюрер решил обратиться за содействием к богатому франкфуртскому купцу Якобу Геллеру, с которым состоит в переписке по поводу заказанного алтаря.
«Если вы знаете кого-нибудь, — пишет он Геллеру, — кому нужна картина, предложите ему изображение Марии, которое вы у меня видели... Я отдам вам ее дешево. Если бы я должен был для кого-нибудь ее написать, я взял бы не менее 50 гульденов, но когда она стоит готовая у меня в доме, ее могут повредить. Поэтому я хочу дать вам право продать ее дешево, за тридцать гульденов. Чтобы она не осталась не проданной, я готов ее отдать даже за 25 гульденов. Я потерпел на ней большой убыток»[20].
Грустно читать это. У Дюрера — у Дюрера! — стоит готовая картина, но он не может найти на нее покупателя. Он готов уступить ее за полцены. Он пишет об этом простодушно и доверчиво, надеется на благожелательность Геллера. Геллер не отозвался на эту просьбу. Прошло несколько месяцев. Дюрер отказался от своего предложения: «Не ищите покупателя для моего изображения Марии, — написал он, — ибо бреславский епископ дал мне за него 72 гульдена, значит, я его выгодно продал». Похваляясь выгодной сделкой, Дюрер пытался произвести впечатление на Геллера. Как раз в эту пору ему пришлось вести с ним пренеприятнейшее денежные переговоры. Но Геллер был человек — кремень. Никакого впечатления письмо Дюрера на него не произвело. Мало ли что может придумать мастер, чтобы набить себе цену!
