Гондола причалила около моста Риальто. Дюрер велел гондольеру подождать, привычно прыгнул с носа гондолы на стенку канала и скоро оказался на огромной и пустой площади Сан — Марко. Обычай приходить сюда, чтобы попрощаться с Венецией, уже существовал. Где-то в темноте белели мраморные фигуры Адама и Евы работы скульптора Риццо. Он хотел подойти к ним. Потом раздумал, не забудет и так. В глубине площади зазвучали голоса, струнный аккорд, обрывок песни... Дюрер вернулся к гондоле. Ночная встреча могла оказаться небезопасной, а он уже не был таким бесшабашно смелым, как одиннадцать лет назад. Когда выходил из гондолы около своего дома, увидел на пристани несколько темных фигур. Его поджидали. Люди на берегу кутались в плащи, а причал освещали факелами. Он хотел остаться в гондоле и приказать гондольеру отплыть, но вдруг услышал, что его окликают по имени знакомые голоса. Это друзья, те самые, о которых он писал как о людях сведущих в живописи и хороших музыкантах, решили почтить его на прощание пением и игрой на флейтах и лютнях. Но егo окна оставались закрытыми. Вышел хозяин харчевни. После постигшей его беды — пожара — Петер Пендер стал угрюмым и мрачным. Он хотел прогнать шумную компанию, но когда разглядел, кто поет под окнами Дюрера, делать этого не стал, сказал только, что постояльца нет дома. Теперь друзья радовались, что все-таки не разминулись с ним. Проводы затянулись до рассвета...
Снова пересекал он Альпы. Плавные крутые подъемы, широкая дорога, которая вдруг переходит в узкую тропу, ледяная вода горных речек — над одними перекинуты шаткие мосты, а другие приходится переезжать вброд, каменные осыпи, заставляющие быть осторожными, постоялые дворы, монастырские гостиницы. Все это было уже знакомо, привычно. Странно вспомнить, как ошеломило его первое путешествие через горы. За Бреннером все начало меняться — и направление ветра и запах воздуха. Если первые дни пути он еще был мысленно там, откуда уехал, то после перевала он уже был душой в Нюрнберге. Ему казалось, что они едут медленно, и он то и дело поторапливал спутников.
Третий раз в жизни возвращается он в родной город. Первый раз молодым подмастерьем, второй — едва оперившимся художником и вот теперь — знаменитым мастером. Его картины приходили смотреть великие мира сего и известные собратья по профессии, ими восхищались друзья, их порочили завистники. Появление завистников — неплохой признак. Он свидетельство славы.
Дюрер распаковал багаж, раздал подарки. Семья собралась за огромным столом, купленным, когда был жив отец и когда в доме было еще много маленьких сестер и братьев. Теперь за столом сидело всего пятеро: мать на неизменном месте, откуда ей удобно раздавать еду, Дюрер в отцовском кресле, рядом Агнес. По другую сторону стола братья — Эндрес и Ганс. В нюрнбергские оловянные кубки Дюрер разлил итальянское вино из оплетенной фляги. От него ждали рассказов, а ему было трудно начать. Он столько проехал, столько повидал, а здесь все осталось по-прежнему. Только мать постарела да братья стали совсем взрослыми. Он поймал на себе пристальный взгляд Агнес и сам внимательно посмотрел на нее. Как пойдет их жизнь дальше?
Он рассказывал о Венеции, упоминал улицы, каналы, площади, церкви, видел при этом стены домов, о которые плещет вода, зеленый мох на сваях, мраморные ступени церквей. А для тех, кто его слушал, это были слова, слова, слова... Имена итальянских знакомцев были тут пустым звуком, люди эти не имели лиц. Он задыхался от впечатлений, а домашние не могли представить себе того, о чем он говорил, и скоро устали слушать. Он взял карандаш, стал делать быстрые наброски, чтобы помочь своему рассказу: вот такие платья носят венецианки, вот так выглядит гондола, вот в таком доме он жил. Но разве все нарисуешь? Он смотрел на близких и старался прочитать их мысли. Лицо матери выражало радость, что старший сын наконец-то дома, целый и невредимый, и постоянную тревогу: не причинили ли вреда его здоровью итальянские кушанья, да не подхватил ли он там лихорадки. Лица братьев были напряжены. Им, еще никуда из Нюрнберга не уезжавшим, было трудно следить за рассказом. А еще, пожалуй, их лица выражали зависть: они бы тоже не прочь повидать чужие края. И только лицо Агнес не открывало ее мыслей, лишь неясную тревогу.
Он скомкал рассказ и заспешил из дому. К друзьям, которые, как и он, повидали свет и поймут его с полуслова...
На этот раз возвращение Дюрера было таким событием, о котором его современники радостно сообщали друг другу в письмах. Слух об успехе, какой имели в Италии его картины и портреты, опередил его, умножая славу Дюрера. Гравюры, оставленные жене, разошлись среди покупателей, оценивших его манеру, научившихся узнавать его руку, запомнивших его подпись.
