Флора Элизабет Ньюсом, тридцать один год, глаза карие, волосы каштановые, рост пять футов пять дюймов, вес сто тридцать фунтов. Учительница третьего класса в школе на Кэнфилд-стрит, найдена в своей квартире на Палмс в воскресенье утром, на теле резаная и огнестрельная раны. Во время обнаружения была мертва по меньшей мере двенадцать часов.
Доктора Мэри Лу Коппел допросили детективы второго класса Альфонс Маккинли и Лорейн Огден тридцатого апреля. Доктор Коппел не смогла сказать ничего, кроме того, что лечила Флору Ньюсом от "чувства тревоги".
Не раскрыто.
Я прочел отчет судмедэксперта.
— Ее ударили ножом и стреляли из пистолета двадцать второго калибра. Будет интересно, если баллистические данные совпадут. И нож вовсе не так далек от штыря.
Майло откинулся на спинку кресла:
— Я всегда могу рассчитывать на то, что ты озаришь лучом света мою тусклую жизнь.
— Считай это психотерапией.
Детектив Маккинли был переведен в отдел полиции при метрополитене. Детектив Огден сидела в соседнем зале, пытаясь разобраться в тарабарщине, которую выдавал ее компьютер.
Ей было лет тридцать пять. Крупная широкоплечая женщина с короткими темными волосами, в которых мелькала седина, и решительно выставленной челюстью. Одета она была в оранжево-кремовую блузку пейсли, широкие коричневые брюки и кремовые туфли без каблуков. На одной руке — обручальное кольцо и бриллиант в полкарата; институтский перстень — на другой.
— Майло, — сказала она, едва подняв глаза, — эта штуковина ненавидит меня. Постоянно выдает какие-то цифры.
— Думаю, что ты просто влезла в швейцарский банк.
— У тебя дело?
Майло представил меня.
— Я вас уже видела. Что-нибудь по линии психологии?
— Не без этого. — Майло рассказал ей об убийствах на Малхолланд и похожих моментах в деле Флоры Ньюсом. — В них стреляли из пистолета двадцать второго калибра. Нашу жертву проткнули насквозь, твою ударили ножом.
— Как это проткнули?
— Железным прутом через грудь.
— И у Флоры была довольно жуткая рана. Нож тоже распорол ей грудь. — Огден подвигала нижней челюстью, отчего ее скулы стали еще шире. — Мне так и не удалось продвинуться по данному делу.
— У меня плотный график, но если у тебя есть время, я был бы не против послушать об этом.
Огден посмотрела на компьютер и выключила его. От ее тяжелого прикосновения машина задрожала.
— Сын говорит, чтобы я выключала эту штуку в определенной последовательности. Говорит, что в противном случае засоряется система. Но я из этого ящика и так получаю только мусор.
Она поднялась. Шесть футов без каблуков. Мы втроем покинули комнату детективов и пошли по коридору.
— Сколько лет вашему сыну? — спросил я.
— Десять. Тянет на все тридцать. Обожает математику и всякую технику. Он-то уж знал бы, что делать с этим жутким дерьмом. — Она повернулась к Майло. — Думаю, комната "А" для совещаний свободна. Давай сыграем в дежа-вю.
Комната "А" для совещаний представляла собой пространство десять на двенадцать футов с низким потолком. Мебель — раскладной стол и раскладные же стулья. Освещение было таким ярким, что мне тут же захотелось в чем-нибудь признаться. На спинках стульев красовались этикетки с распродажи в "Уол-Март". Стол уставлен пустыми коробками из-под пиццы.
Майло сдвинул их на дальний край и расположился во главе стола. Лорейн Огден и я сели по бокам.
Она взяла досье Ньюсом, стала листать его, чуть задержалась на снимках, сделанных при вскрытии, и надолго остановилась на одной глянцевой фотографии пять на семь.
— Бедная Флора! — Огден покачала головой. — Это ее фотография при выпуске из университета. Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, там она получила лицензию на преподавательскую деятельность.
— Ньюсом был тридцать один год, когда она умерла, — сказал Майло. — А на снимке ей сколько?
— Годом меньше. Она работала в школе, где у нее уже заканчивался испытательный срок. Все любили ее — и руководство, и дети. Флоре должны были предложить постоянную работу. — Огден постучала ногтем по краю фото. — Этот снимок дала нам ее мать и очень уговаривала оставить его здесь… Она вроде как привязалась к нам с Алом. Хорошая женщина, она никогда не подгоняла нас, только время от времени звонила, чтобы поблагодарить и дать понять, что уверена: мы раскроем убийство. — Ее ноздри затрепетали. — Должно быть, уже полгода как о ней ни слуху ни духу. Бедная миссис Ньюсом! Эвелин Ньюсом.
— Позвольте? — попросил я, и она толкнула папку через стол.
Флора Ньюсом была по-своему привлекательна. Широкое чистое лицо, темные волосы до плеч и смеющиеся, четко очерченные глаза. Для выпускной фотографии она надела пушистый белый свитер и тонкую золотую цепочку с крестиком. Надпись на обороте фотографии гласила: "Маме и папе. Я наконец сделала это!" Синие чернила, красивый почерк.
— Маме и папе, — вздохнул я.