— Вот и все. Я спросил:
— Черный детектив по имени Брусард? Как в…
— Угу.
— Понятно.
Проглотив вторую порцию водки, Майло снова отправился на кухню, налил себе третий стакан, который на сей раз не стал разбавлять соком. Я хотел что-нибудь сказать — иногда он предоставляет мне возможность говорить, а сам помалкивает, — но очень кстати вспомнил, сколько виски выпил сам, когда уехала Робин, и придержал язык.
Майло вернулся, тяжело опустился на стул, обхватил могучими руками стакан и принялся тихонько его вертеть — получился маленький водоворот из водки.
— Джон Дж. Брусард, — сказал я.
— И никто другой.
— То, как он и его приятель на тебя давили… Ну прямо как в книгах Кафки.
Он улыбнулся:
— Проснувшись сегодня утром, я обнаружил, что превратился в таракана[11]? Да, старина Джон всегда был мастером подобных штучек. И поделом ему, верно?
Джон Дж. Брусард являлся начальником полиции Лос-Анджелеса чуть больше двух лет. Его лично назначил уходящий в отставку мэр, чтобы, как говорили многие, заставить замолчать тех, кто открыто критиковал расовую политику полицейского департамента Лос-Анджелеса. Брусард обладал военной выправкой и пугающе деспотичным нравом. Городской совет ему не доверял, а большинство подчиненных — даже черные полицейские — презирали за прошлое, в котором он выступал в роли охотника за головами. Открытая травля тех, кто сомневался в правильности его решений, очевидное равнодушие к обеспечению порядка на улицах города и одержимость вопросами внутренней дисциплины помогали дополнить и без того не слишком приглядную картину. Брусард, казалось, наслаждался тем, что окружающие его ненавидят.
Во время церемонии принесения присяги, одетый, как всегда, в парадную форму и увешанный разноцветными ленточками, новый шеф полиции торжественно провозгласил, какой будет его главная задача: полнейшая нетерпимость к любым нарушениям со стороны подчиненных. На следующий день Брусард уничтожил тщательно оберегаемую всеми систему связи между полицией и горожанами, заявив, что она ни в коей мере не служит снижению уровня преступности, а панибратские отношения с простыми гражданами лишают департамент профессионализма.
— Безупречный Джон Дж. Брусард, — сказал я. — Возможно, именно он похоронил дело Джейни Инголлс. Есть какие-нибудь идеи — почему?
Майло ничего не ответил, сделал еще глоток и снова посмотрел на альбом с фотографиями.
— Похоже, его действительно прислали именно тебе, — сказал я.
Он по-прежнему молчал, и я немного повременил.
— Какие-нибудь новые факты по делу Инголлс? Майло покачал головой.
— Мелинда Уотерс так и не нашлась?
— Даже если бы и нашлась, я бы об этом не узнал, — ответил он. — Когда я перешел в новый участок, то оставил это дело. Она вполне могла выйти замуж, нарожать детей и сейчас живет в симпатичном маленьком домике с большим современным телевизором.
Он говорил слишком быстро и слишком громко. Я достаточно хорошо разбираюсь в своем деле, чтобы услышать в голосе беспокойство.
Майло провел пальцем под воротником. Лоб его блестел от пота, морщины вокруг губ и глаз стали еще отчетливее.
Он допил третий стакан, встал и направился в сторону кухни.
— Жажда замучила? — заметил я.
Майло замер на месте, потом резко развернулся и наградил меня мрачным взглядом.
— Кто бы говорил. Посмотри на свои глаза. Еще скажи, что ты бросил пить.
— Сегодня утром не выпил ни грамма, — заметил я.
— Поздравляю. Где Робин? — сурово потребовал он ответа. — Что, черт подери, между вами происходит?
— Ну, — ответил я, — почтальон принес мне кучу всего интересного.
— Угу. Где она, Алекс?
Слова застряли у меня в глотке, и я начал задыхаться. Мы молча смотрели друг на друга. Он рассмеялся первым.
— Я скажу, но только после тебя.
Я рассказал ему основное.
— Значит, для нее это была возможность проявить себя, — сказал Майло. — Она успокоится и вернется.
— Может быть, — ответил я.
— Такое и раньше случалось, Алекс. Спасибо за напоминание, приятель.
— Знаешь, сейчас мне кажется, что это другое. Она молчала о предложении две недели.
— Ты был занят, — напомнил он.
— Думаю, дело не в моей занятости. Знаешь, она так странно на меня смотрела в Париже. А потом уехала. Трещина стала шире.
— Ладно тебе, — сказал Майло. — Где твой оптимизм? Ты же всегда проповедуешь, что в жизни следует видеть только хорошее.
— Я не проповедую. Я предлагаю.
— В таком случае я предлагаю тебе побриться, протереть глаза, надеть чистую одежду, прекратить игнорировать ее звонки и, ради всех святых, попытаться все исправить. Вы с ней ведете себя, как…
— Как?
— Я собирался сказать, как муж и жена, которые прожили вместо сто лет.
— Мы ведь не женаты, — ответил я. — Мы с Робин столько лет вместе, но ни один из нас не предложил узаконить наши отношения. О чем это говорит?
— Вам не нужны бумажки. Поверь, я очень хорошо все понимаю.
Они с Риком живут вместе очень долго, гораздо дольше, чем мы с Робин.
— А вы бы узаконили ваши отношения, если бы могли?
— Возможно. Наверное. А что вообще между вами произошло? Какие проблемы?