— Я спрашивал его об этом, но он почти ничего не сказал на этот счет — во всяком случае, ничего осмысленного. Что-то насчет первородного греха и много всякой суеверной мути о спасении. В основном, я думаю, он пытался сказать, что, поскольку совершил грешное деяние здесь — против вашей пропавшей без вести леди, — то и пай-мальчиком ему надлежит быть здесь, чтобы уравнять свой счет со Всевышним. Я не стал давить на него — как я уже говорил, он даже не был обязан приходить. Это была просто формальность.
— Вам что-нибудь известно о том, на что он тратил время? — спросил Майло.
— Насколько я знаю, он работал в этой миссии полный рабочий день. Чистил туалеты и мыл посуду.
— «Вечная надежда».
— Да, она самая. Нашел себе еще одно католическое убежище. Насколько я мог судить, он никогда не выходил из своей комнаты, не якшался с известными преступниками и не употреблял наркотиков. Священник подтвердил это по телефону. Если бы шестьдесят три моих подопечных были как он, то мне нечего было бы делать.
— Он когда-нибудь говорил о своем преступлении? — спросил я.
— Я сам с ним говорил об этом — в первый его приход. Зачитал ему из приговора, где судья называет его чудовищем и все такое. Я обычно делал это со всеми моими подопечными при первой встрече. Так я устанавливал некие основные правила, давал им понять, что знаю, с кем имею дело, и устранял массу всякой чепухи. Выходя на волю, они в своем большинстве продолжают утверждать, что невинны, словно младенец Христос. Вот и пытаешься пробиться сквозь эту иллюзию, заставить их увидеть себя в истинном свете, если хочешь на что-то надеяться. Похоже на психоанализ, верно?
Я кивнул.
— Ну, и добились вы этого от Макклоски? — поинтересовался Майло.
— С ним ничего подобного не потребовалось. Когда он пришел ко мне, вина буквально лезла у него из всех пор, он прямо с порога заявил мне, что он дрянь и не заслуживает того, чтобы жить. Я сказал, что это, вероятно, так и есть, потом вслух зачитал ему текст приговора. А он просто сидел и слушал, как будто это какая-то лечебная процедура, которая проводится для его же блага. В жизни не видел никого, кто был бы так похож на ожившего мертвеца. Через пару раз я поймал себя на том, что начинаю по-настоящему жалеть его — словно смотришь на собаку, которую сбила машина. А меня не так уж легко разжалобить — слишком долго я работал, подавляя свои симпатии.
— Он говорил, почему сжег ее? — спросил Майло.
— Нет. Хотя я спрашивал его и об этом. Потому что в досье было сказано, что он так и не признал за собой никакого мотива. Только практически ничего от него не услышал — он что-то такое мямлил, но обсуждать отказывался.
Бейлисс поскреб бородку, снял очки, протер их носовым платком и надел опять.
— Я пробовал немного обработать его — говорил, что он перед ней в долгу, что раз он совершил такое преступление, то должен принадлежать ей. В духовном смысле — я пробовал воздействовать на его религиозную сторону. Каждый раз, когда мои подопечные испытывали на мне религиозные штучки, я тут же обращал все это против них. Но с ним ничего не получилось — он просто сидел, уставившись в пол. Мне с трудом удалось протянуть беседу до десяти положенных минут. И он не прикидывался — с моим двадцатипятилетним опытом я не ошибусь. Он действительно ничто. Полный зомби.
— Почему он такой, как вы думаете? — спросил я. — Что привело его в такое состояние?
Бейлисс пожал плечами.
— Вы же психолог.
— Ладно, — сказал Майло. — Спасибо. Это все?
— Все. А что случилось с этой женщиной?
— Вышла из дома, села в машину и уехала, и с тех пор о ней ни слуху ни духу.
— Когда она уехала?
— Вчера.
Бейлисс нахмурился.
— Ее нет только один день, а люди нанимают частного сыщика?
— Это не та ситуация, которую можно было бы считать типичной, — возразил Майло. — Она очень долго практически вообще не выходила из дома.
— Очень долго — это сколько?
— С тех пор, как он облил ее кислотой.
— С того времени она страдает тяжелой формой агорафобии, — сказал я.
— Вот как. Очень сожалею. — Казалось, он говорил совершенно искренне. — Да, понимаю, почему обеспокоена ее семья.
Мы пошли обратно. Бейлисс шагал в задумчивости. Он проводил нас до самой машины.
— Надеюсь, вы скоро найдете ее, — сказал он. — Если бы я знал о Джоэле что-то существенное для вас, то обязательно сказал бы. Но вряд ли он имеет какое-либо отношение к делу.
— Почему вы так думаете? — спросил Майло.
— Инертность. Мертвая зона. Он похож на змею, растратившую весь свой яд, потому что на нее слишком часто наступали.
* * *
Домой я возвращался по Олимпику. Хотя сиденье Майло было максимально отодвинуто назад, он расположился на нем, подтянув к себе колени. Сидя в этой неудобной позе, которую почему-то предпочел, он смотрел в окно.
Когда мы были у Роксбери, я спросил:
— В чем дело?
Он продолжал смотреть на проносившийся за окном пейзаж.