— Кто знает? Может, это все было задумано как часть ее самолечения? По принципу «помоги себе сам». Поставить себя лицом к лицу с тем, что ее пугало, — в этом есть для тебя какой-то смысл?
— Здесь что-то не так. Помнишь, что ты сказал, когда стало известно, что машину засекли на шоссе? Мы смотрели на карту — на шоссе 210, и ты сказал, что она вряд ли поехала бы на север, потому что к северу — «Анджелес-Крест», а она в твоем представлении не такой человек, который может решиться ехать по такой тяжелой дороге.
— И что ты хочешь этим сказать?
— Не знаю. Вся эта версия о трагическом несчастном случае основывается на предпосылке, что она была одна. А что, если кто-то отвез ее туда и сбросил в воду? Привязал к телу груз, чтобы оно точно затонуло, а потом попытался столкнуть и машину, чтобы все это выглядело как несчастный случай, но помешали эти выступы?
— И куда же этот кто-то делся?
— Да просто ушел. Места там сколько хочешь — парк огромен. Ты сам однажды сказал мне, что этот парк — идеальная свалка для трупов.
— Вот уж не знал, что ты так внимательно меня слушаешь.
— А как же!
Он скомкал еще несколько бумаг и провел по лицу рукой.
— Алекс, после стольких лет на этой работе меня не надо уговаривать видеть самое плохое в людях. Но пока у меня нет ничего, что указывало бы на преступление. Кого можно было бы заподозрить, и в чем может заключаться мотив?
— А кого ты обычно подозреваешь, когда умирает богатая женщина?
— Мужа. Но этот не получает никакой выгоды, какой же у него мотив?
— А может, какая-то выгода есть. Что бы там ни говорили Энгер и адвокат, брачные контракты могут быть оспорены. При таких размерах состояния, даже если ему в конце концов достались бы один или два процента, все равно игра стоила бы свеч. Потом, страховой полис можно оформить и без ведома того лица, чья жизнь страхуется, не говоря уж о юристах и банкирах. Кроме того, у него есть еще один секрет. — Я рассказал Майло о том, что узнал в Малибу.
Он отодвинул кресло назад, к книжным полкам, и потянулся, явно не достигнув при этом комфорта.
— Старина Дон. Такой весь из себя мачо[13]. Живущий в огромном стенном шкафу.
Я сказал:
— Это могло бы объяснить его враждебность при встрече с тобой. Из передачи по ТВ он знал, кто ты такой, и забеспокоился, что тебе может быть что-то о нем известно.
— Откуда?
— Общие контакты среди геев?
— А, ну да, естественно. Мистер Активист — это я. Прямая связь с общиной геев.
— Он и так бы это знал, если бы сам был связан с общиной геев. Но, поскольку он в своем заведении кормит жителей Сан-Лабрадора, такое маловероятно. Может, в его реакции не было ничего рационального. Может, она была чисто рефлекторной — в твоем присутствии он увидел угрозу себе. Оно напоминало ему о его секрете.
— Угрозу, — задумчиво повторил Майло. — Знаешь, мне тоже приходило в голову, что ему что-то обо мне известно. Я подумал, что он просто гомофоб, фашист, и уже совсем было собрался послать его в задницу и уйти, но он вдруг как бы решил это отбросить, тогда и я сделал то же самое.
— Как только он понял, что тебя интересует только Джина, а не он, то посчитал, что его секрету ничего не угрожает.
Майло криво усмехнулся.
— Не долго же продержался этот секрет.
— Как мне представляется, когда я все это снова проигрываю в уме, эта мысль преследовала его с самого начала. Он первым заговорил о пляжном домике. Сам звонил туда. Дважды. И решил, что теперь все будет в порядке. Он никак не мог знать, что я туда поеду. Но сама по себе поездка ничего бы не прояснила — мне просто фантастически повезло. Если бы Никвист не перебрал с теми двумя девицами, а я случайно не встретился потом с ними, то абсолютно ничего бы не заподозрил.
— Что собой представляет этот Никвист, помимо того, что переигрывает?
— Блондин, симпатичный, качает мускулатуру, серфингист. Девицы говорили, что к нему все время приходят мужчины. Как он утверждает, на тренировки.
— «Золотой мальчик», шлюха мужского рода, — сказал Майло. — Как банально.
— То же самое думал и я. Раньше, когда подозревал, что у Джины с ним что-то есть.
Брови Майло поползли вверх.
— И когда же было такое?
— В самом начале, но ясную картину составил себе лишь вчера. Когда я приехал сюда в первый раз, мы с Джиной были внизу — искали Мелиссу после их ссоры. Вошли Рэмп и Никвист, вернувшиеся с теннисного корта. Рэмп отправился в душ, а Никвист остался и не уходил, причем без всякого видимого предлога. Выходило вроде непреднамеренного нахальства. Он попросил у Джины чего-нибудь выпить, и это каким-то образом прозвучало у него похотливо. Ничего определенного не было сказано, все дело было в том, как он это сказал. Она, должно быть, тоже это услышала, потому что сразу же поставила его на место. Ему это не понравилось, но он промолчал. Весь эпизод занял меньше минуты. Я и забыл о нем, пока не увидел, как Никвист строит из себя племенного жеребца с этими любительницами пляжной жизни. Потом девицы рассказали мне о нем и Рэмпе, и я понял, что он просто прикидывался.
— А может, и нет.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Может, этот Тодд — творческая натура.