– Не могу поспорить с первым, – заметил генерал Вашингтон, – поскольку бóльшая часть моих речей была написана вами. Но, должен сказать, есть огромная разница между храбростью и безрассудством. Командующий войсками не может быть абсолютно бесстрашным и ставить под угрозу свою жизнь.
– Вы говорите о Монмуте, Ваше Превосходительство?
– Не я говорю о Монмуте, а другие солдаты и офицеры, которые видели вас на поле. Никто не поставил под сомнение храбрость, но многие усомнились в оправданности вашего рвения.
Алекс собрался было сказать слово в свою защиту, но генерал его опередил.
– Многие, но не я. Монмут был настоящей мясорубкой, и в конце дня единственным, что спасло нас от поражения, был боевой дух наших солдат. Я очень гордился вами в тот день.
– Спасибо, сэр, – скромно произнес Алекс.
– Но мне трудно представить, что буду делать я – да и весь штаб, – когда вас не будет рядом. Сказать проще, вы слишком хороши в своей работе. Вы помогаете мне стать лучше, и это хорошо как для нашей армии, так и для всей страны в целом.
– Вы мне льстите, Ваше Превосходительство.
– Думаю, вы помните, я в жизни своей никогда никому не льстил и, как уже говорил, не одобряю ложную скромность.
– Тогда позвольте мне быть нескромным, Ваше Превосходительство. Ведь насколько бы ценными ни были для вас мои услуги в качестве секретаря, они будут в сотни раз ценнее на поле боя, где я смогу разить не словами, но пулями, и уничтожать наших врагов единственным способом, который избавит от них нашу землю. Чернила тут не помогут – только кровь. Есть много людей, способных красиво говорить и убеждать других пожертвовать своими деньгами, но не столь уж многие могут убедить других пожертвовать своими жизнями. Я верю, что отношусь ко вторым, и, во имя своей страны, хочу иметь возможность доказать это.
– Ваше красноречие
Сердце Алекса упало, но он продолжал.
– Ваше Превосходительство, – сказал он настойчиво, – могли бы вы называть себя солдатом, если бы никогда не вступали в бой, а лишь распоряжались жизнями солдат с удобного холма? Чувствовали бы, что достойны служить такой великой стране, как наша, если бы вся ваша работа заключалась в написании писем, словно вы торговец и распоряжаетесь не жизнями людей, а тюками хлопка? Я знаю вас, сэр. Видел, как вы рвались в бой, будто рядовой солдат, и этот опыт помог вам стать лучше, ведь вы знаете, что стоит на кону, когда отдаете очередной приказ. – Ваше Превосходительство, – добавил полковник, – эта нация рождена стать такой, какой еще не было в мире, стать маяком свободы и равных возможностей. Но она еще очень далека от своей цели и никогда
Генерал Вашингтон выслушал все его слова, не подавая виду, что они как-то повлияли на него. «
Наконец, генерал вернулся к своим бумагам.
– Ничего не могу обещать, – напоследок сказал Вашингтон, – но подумаю над этим.
– Ваше Превосходительство, – Полковник отвесил низкий поклон, отступая в приемную. Он знал, что в этот раз большего не добьется.
– Тот белый особняк, окруженный вязами, – это резиденция Фордов, где теперь разместился штаб генерала Вашингтона, – указала Элиза, – а коричневое здание – таверна Якоба Арнольда, где большинство офицеров получают свое варево, хотя, видит бог, я не могу понять, зачем кому-то давать еде такое неаппетитное название.
– Если бы вы видели, что сходит за еду в большинстве армейских лагерей, мисс Скайлер, вы бы сразу все поняли.
За те десять лет, что они не встречались, Генри Ливингстон разительно изменился. Он стал высоким, хорошо сложенным молодым человеком, с бакенбардами и шапкой густых темно-русых волос, которые сильно пудрил, подражая генералу Вашингтону. Его темные глаза все время бегали, не останавливаясь на одном объекте надолго, будь это здание, картина или лицо девушки. Встретившись с Элизой в доме Кокранов, он сказал лишь:
– Что ж, думаю, я больше не стану дергать вас за косы. – А затем прошел мимо нее прямо к паре портретов у камина. – Это те британцы, что жили здесь раньше? Выглядят не особо радостно, да?
– Китченеры, – кивнула Элиза.
