Но взаимное притяжение победило силу отталкивания: с первой же встречи они полюбили друг друга; и эта любовь для обоих стала судьбой. Дороги их сближались, расходились, снова скрещивались: они причинили друг другу много страданий, но эта дружба-вражда в главном определила собою их жизнь – и личную, и литературную.
Уже в Москве создался тот стиль отношений, который сохранился до последнего разрыва: Белый ощущал Блока старшим, он импонировал ему своей тихой силой. «Она излучалась, – пишет он, – в молчании здорового, внешне прекрасного облика: ведь А.А. был красив (очень-очень) в ту пору; сказал бы, он был лучезарен». То была не мистическая озаренность рыцаря Прекрасной Дамы, а «какое-то световое и розовое теплое, физиологическое и кровное». Белый проницательно сравнивает Блока с тихим прудом, на дне которого таится большая, редко выплывающая рыба; поверхность гладкая, без ряби и отблеска, но в зеркале ее отражается мир, и изредка со дна подымаются тяжелые волны глубины.
Свой удивительный анализ первого впечатления от Блока Белый заканчивает важным признанием: «Блок – ответственный час моей жизни, вариация темы судьбы: он – и радость нечаянная и – горе; все это прозвучало при первом свидании; встало между нами».
Для постороннего наблюдателя тайное сходство двух друзей заслонялось их резким внешним различием. З.Н. Гиппиус – проницательная и острая – видит только противоположность между Блоком и Белым. Сопоставим ее показания со свидетельством автора «Воспоминаний о Блоке».
«Трудно представить себе, – пишет Гиппиус, – два существа более противоположные, нежели Боря Бугаев и Блок. Если Борю иначе как Борей, трудно было называть, Блока и в голову бы не пришло звать „Сашей“. Серьезный, особеннонеподвижный Блок и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые слова Блока и бесконечно льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся – почти до гримас; он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает глаза… Блок весь твердый, точно деревянный или каменный, – Боря весь мягкий, сладкий, ласковый. У Блока и волосы темные, пышные, лежат, однако, тяжело. У Бори они легче пуха и желтенькие, точно у едва вылупившегося цыпленка… Блок – в нем чувствовали это и друзья и недруги – был необыкновенно, исключительно правдив… Боря Бугаев – воплощенная неверность. Такова его природа… Стороны чисто детские у них были у обоих, но разные: из Блока смотрел ребенок упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте; в Боре сидел баловень, фантаст, капризник, беззаконник, то наивный, то наивничающий…»
Портреты поэтов написаны с блеском, сходство уловлено. Правда, для эффекта контраста З.Н. Гиппиус несколько преувеличила «каменность» Блока и «пушистость» Белого. Вид «испуганного ребенка» для Блока не характерен, но, вероятно, он выглядел таким среди богоискателей салона Мережковских.
