«Бедная», «нищая», беспредельно дорогая… Есть. Была. Будет.
В начале 1910 года умирают Комиссаржевская и Врубель. Блок тяжело переживает эту утрату. «С Комиссаржевской умерла лирическая нота на сцене, — писал он впоследствии, — с Врубелем — громадный личный мир художника, безумное упорство, ненасытность исканий — вплоть до помешательства».
Комиссаржевская и Врубель — часть жизни самого Блока; их искания, особенно врубелевские, ему глубоко родственны. «С Врубелем я связан жизненно…» — писал он матери 8 апреля 1910 года.
В круг наиболее «существовавших» для поэта людей входил, начиная с университетской поры, внук известного художника Ге — Николай Петрович, племянник жены Врубеля,
Врубелевские работы долго служили поводом для тупых обывательских острот, как одно время и стихи самого поэта. В свое время возмущенная Любовь Дмитриевна унесла и спрятала у себя книгу Лермонтова с врубелевскими иллюстрациями к «Демону», над которыми с самоуверенностью дилетантствующих профанов потешалась ее мать с приятельницами.
К аналогиям с Врубелем часто прибегали литераторы-символисты уже при оценке раннего творчества поэта. Еще чаще сопоставляли их позже, когда, по выражению Сергея Соловьева о Блоке, «белые краски исчезали с его палитры, заменялись розовыми, чтобы погаснуть в черно-фиолетовых сплавах, в диком Врубелевском колорите».
На похоронах Врубеля, под пенье ранних жаворонков, звучит единственная речь — Блока, произнесенная по просьбе матери Н. П. Ге и, конечно, не без ведома близких покойного. Через год, по свидетельству очевидцев, на кладбище вокруг вдовы и сестры художника собралась тесная группа друзей, и поэт снова был среди них.
«Сколько с этим лицом связано у меня», — записал Евг. Иванов в дневнике, увидев В. Комиссаржевскую на репетиции «Балаганчика». И сам поэт навсегда запомнил, как в предреволюционные годы появилась перед зрителями «эта маленькая фигура со страстью ожидания и надежды в синих глазах, с весенней дрожью в голосе, вся изображающая один порыв, одно устремление куда-то, за какие-то синие, синие пределы человеческой
«Мы все очень много говорим теперь и думаем о театре, с Н. Н. <Волоховой> говорим, — писала Л. Д. Блок матери поэта 25 сентября 1907 года. — Нет одной точки, в которой бы я с ней сходилась. Вот Вам пример — она считает Комиссаржевскую одной из обаятельнейших и женственнейших женщин, — и все в том же духе… И мы все спорим, но хорошо, только будя мысль друг у друга противоположностью».
Уход двух крупнейших художников, титанов нового искусства, как бы обострил симпатии Блока к своим недавним соратникам, которые кажутся ему сподвижниками в отстаивании едва ли не единственной, на тогдашний взгляд поэта, непреходящей ценности — искусства.
«Искусства вне символизма в наши дни не существует, — заявляет он в статье «Памяти В. Ф. Комиссаржевской». — Символист есть синоним художника». Запальчивость поэта объясняется тем, что символизм в этот момент подвергается ожесточенным наскокам. «В этом году, — вспоминал Блок впоследствии, — явственно дали о себе знать направления, которые встали во враждебную позицию и к символизму и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм и первые начатки футуризма».
К тому времени прекратилось издание двух символистских журналов — «Весы» и «Золотое руно». А в недавно возникшем «Аполлоне», сначала присягавшем на верность символизму, послышались новые ноты. Михаил Кузмин потребовал от искусства «прекрасной ясности», или, как он выразился, «кларизма[20]». Н. Гумилев и С. Городецкий заговорили о мужественном, «первозданном взгляде на мир» («адамизме»).
Блок «вступился» за символизм не только по своей врожденной рыцарственности («…остаться
«Если вы совестливый художник, — писал М. Кузмин, ~ молитесь, чтобы ваш хаос (если вы хаотичны) просветился и устроился, или покуда сдерживайте его ясной формой…» Блок как бы в ответ ему говорит о «вдохновении тревожном, чье мрачное пламя сжигает художника наших дней, художника, который обречен чаще ненавидеть, чем любить…».
