Александр Блок полностью

«Кларисты» и «акмеисты» призывают описывать вещный мир как он есть, без символических ухищрений. Многие их нападки очень остроумны: они посмеиваются, что при символистском взгляде на мир «на столе нельзя обедать, потому что это не просто стол. Нельзя зажечь огня, потому что это может значить такое, что сам потом не рад будешь». Но Блок не может и не хочет ограничиваться этим новым, эстетизированным видом натурализма. По его словам, художник — это «тот, кто роковым образом, даже независимо от себя, по самой природе своей, видит не один только первый план мира, но и то, что скрыто за ним, ту неизвестную даль, которая для обыкновенного взора заслонена действительностью наивной…».

В апреле 1910 года Блок выступает с докладом «О современном состоянии русского символизма», «…нас немного, и мы окружены врагами, — говорит он, — в этот час великого полудня яснее узнаем мы друг друга; мы обмениваемся взаимно пожатиями холодеющих рук и на мачте поднимаем знамя нашей родины».

Новорожденным течениям он решительно предпочитает символизм, который, по верной характеристике Л. К. Долгополова, был в понимании поэта литературным течением, возникшим на почве тревожного ожидания и предчувствия событий всемирно-исторического значения, «…нам предлагают: пой, веселись и призывай к жизни, — горько говорит Блок, — а у нас лица обожжены и обезображены лиловым сумраком».

Андрей Белый пишет старому другу восторженное письмо: доклады Блока и Вячеслава Иванова о символизме, вместе с его собственной деятельностью в Москве по созданию издательства «Мусагет» и поэтических курсов, кажутся ему преддверием нового взлета начавшего угасать течения. «Настроение у нас вот какое, — пишет Белый Блоку в конце октября 1910 года, — вчера над морем плавали символические корабли, но была «Цусима». Думают, что нас нет и флот уничтожен. «Мусагет» есть попытку заменить систему кораблей системой «подводных забронированных лодок». Пока на поверхности уныние, у нас в катакомбах кипит деятельная работа по сооружению подводного флота. И мы — уверенны и тверды».

В свою очередь, и Сергей Соловьев предлагает Блоку «ликвидировать наш раздор». Блок вполне миролюбиво встречается и переписывается с давними друзьями, но ревниво настаивает, что он не блудный сын, которого милостиво допустили в «отеческий дом» символизма, «простив» ему старые грехи, «…учел ли Ты то обстоятельство, что я остаюсь самим собой, тем, что был всегда, — спрашивает он Андрея Белого (в письме от 22 октября 1910 года), — т. е. статья (то есть напечатанная речь Блока. — А. Т.) не есть покаяние, отречение от своей породы… Настаиваю на том, что я никогда себе не противоречил в главном».

А Сергею Соловьеву, восхищавшемуся циклом «На поле Куликовом», где он «радостно узнал мощные и светлые звуки прежнего певца «Прекрасной Дамы», Блок ответил: «Если б я не написал «Незнакомку» и «Балаганчик», не было бы написано и «Куликово поле».

Андрей Белый беспокоился, что включение в его книгу «Арабески» старых полемических статей против Блока заденет адресата. Блок вежливо успокаивает его и добавляет: «…единственно, что мне необходимо ответить Тебе, как самому проникновенному критику моих писаний, — это то, что таков мой путь, что теперь, когда он пройден, я твердо уверен, что это должное и что все стихи вместе — «трилогия вочеловечения» (от мгновения слишком яркого света — через необходимый болотистый лес[21] — к отчаянью, проклятиям, «возмездию» и… — к рождению человека «общественного», художника, мужественно глядящего в лицо миру…)».

«Реставрация» символизма не удалась, и это обнаружилось очень скоро. Напротив, он все больше обнаруживал свою преходящесть и исчерпанность. «Талантливое движение, называемое «новым искусством», кончилось, — говорится в том же письме Блока к Белому от 6 июня 1911 года, — т. е. маленькие речки, пополнив древнее и вечное русло чем могли, влились в него».

Характерно, что в это время не удается осуществить издания журнала, задуманного поэтом-символистом В. А. Пястом, с которым Блок вновь сблизился в конце 1910 года, и либеральным профессором Е. В. Аничковым. Блок сначала принял горячее участие в этом начинании и должен был быть третьим редактором журнала. Быть может, им, как уже однажды в 1908 году, овладели «мечты о журнале с традициями добролюбовского «Современника». Во всяком случае, он стремился к тому, чтобы специфически символистский дух не главенствовал в будущем издании.

Пяст предлагал откровенно назвать журнал «Символист», Блок рекомендовал более нейтральные имена — «Путник» или «Стрелец» и настаивал на том, чтобы ни Пяст, ни он сам не брали на себя руководящей, направляющей роли в журнале. В числе ближайших сотрудников должен был быть Вячеслав Иванов. Однако вскоре выяснилось решительное несогласие с ним.