Один из учеников Дейнеки, фронтовик Яков Скрипков (1919–2016), вспоминал, что однажды его вызвали в партбюро МИПИДИ как парторга факультета монументальной живописи. В институт приехала Екатерина Алексеевна Фурцева, которая в то время была первым секретарем Фрунзенского райкома ВКП(б), и стала подробно расспрашивать Скрипкова о Дейнеке. Будущий министр культуры СССР интересовалась, хорошо ли он ведет занятия, не навязывает ли студентам свои взгляды на искусство и свой педагогический опыт. Скрипков вспоминал, что сразу заявил, как Дейнека бывает недоволен, если кто-то начинает ему подражать. Он также заявил, что знает только двух великих педагогов рисунка. «Это был Чистяков в Императорской академии художеств и наш Дейнека», — сказал он, отметив, что отличительной чертой Дейнеки как преподавателя является стремление поддержать в студентах их творческую индивидуальность. Фурцева написала на листке из блокнота свои телефоны и просила звонить ей «в случае чего». «Выйдя из партбюро, я порвал записку с телефонами и выбросил в урну», — вспоминал Скрипков[184], который начал войну в 1939 году на Халхин-Голе, служил в армейской разведке и хорошо усвоил советские порядки и правила поведения. Все вспоминают его как человека смелого и прямолинейного, испытывавшего колоссальное уважение к своему учителю Дейнеке.
Однажды художники решили посмеяться над привычкой Дейнеки шумно вытирать ноги перед тем, как войти в класс. Все считали, что таким образом он предупреждает о своем появлении. Обычно он входил в мастерскую через пять минут после звонка, и все торопились к этому времени встать у мольбертов. Однажды студент Георгий Рублев, сам опоздав, решил попугать товарищей и стал шумно вытирать ноги, изображая Дейнеку, — а тот в это время уже был в классе. Когда Рублев вошел и увидел директора, он страшно смутился, но Александр Александрович только посмотрел на него и улыбнулся. Инцидент был исчерпан.
Однако не все любили Дейнеку и восторгались им. Были и тайные противники, которые опасались выступать против него в открытую. Например, родственники Серафимы Лычевой вспоминали, что в конце 1940-х годов одной из ее сестер не раз приходилось штопать дырки на пиджаке Александра Александровича, которые кто-то прожигал папиросой, если он оставлял пиджак без присмотра. Безусловно, у такого независимого и принципиального человека, как Дейнека, были недоброжелатели и враги. Он и сам это признавал неоднократно. По воспоминаниям многих бывших студентов МИПИДИ, Дейнека любил приговаривать, что готовит себе конкурентов. На студенческих вечеринках он, бывало, говорил: «Вы — мои будущие конкуренты». По тем временам это слово казалось отжившей реалией из дореволюционного прошлого. «Дерзайте, пока вы молоды! Потом не будет возможности», — говорил он молодым коллегам, демонстрируя знание жизни.
В МИПИДИ царил культ спорта: Дейнека всячески поощрял занятия спортом и не любил тех, кто не мог подтянуться на перекладине или получал двойку по физкультуре. Многие бегали на лыжах, играли в волейбол, увлекались боксом, как и сам директор. Один из преподавателей института нашел его бывшего тренера по боксу и спросил: не помнит ли он такого боксера Дейнеку? «Как же! Это тот, который художник! Очень хорошо помню! Он хорошо шел, но его сбила эта, как ее, живопись»[185].
Дейнека признавался, что не любит шпионов, стукачей, доносчиков. «А они, как нарочно, меня окружают, — жаловался он в доверительной беседе одному коллеге. — Когда я, будучи директором института, приходил в свой кабинет, ко мне приходили и докладывали, что произошло в институте, на факультетах, в мастерских и других институтских службах. Я знал, что произошло в вашей мастерской. Я знал, кто и что сказал в ссоре с товарищами или кто с кем подрался. Это делалось без моей организации, самодеятельно. Вот и весь секрет…»[186]
