Постепенно обстановка в стране ужесточалась. В 1946–1948 годах ЦК ВКП(б) принимает постановления, означавшие ужесточение политики в области идеологии и культуры. Первым из них стало постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года. Оно обличало напечатанные в журналах «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада», «по отношению ко всему иностранному». Постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (от 26 августа 1946 года) требовало запретить постановки театрами пьес авторов, открыто проповедующих буржуазную идеологию и мораль, «сосредоточить внимание на создании современного советского репертуара». Постановления «О кинофильме „Большая жизнь“» (от 4 сентября 1946 года) и «Об опере „Великая дружба“» (от 10 февраля 1948 года) давали негативные оценки творчеству ряда режиссеров, которым вменялись в вину безыдейность творчества, искажение советской действительности, заискивание перед Западом, отсутствие патриотизма. Мария Чегодаева пишет: «Сталин и его клика сочли нужным преподать интеллигенции такой урок, чтобы неповадно было думать ни о какой независимости, творческой свободе, собственных путях в жизни и искусстве»[187].
Как писал Евгений Казарянц, МИПИДИ был тогда «счастливым островом в океане зла»[188]. Кампания против безродных космополитов, расправа с «Иванами, не помнящими родства», борьба академика Лысенко с вейсманистами-морганистами и прочие прелести новой, послевоенной волны сталинских репрессий до поры до времени не касались института. Но в один далеко не прекрасный день 1948 года погромная волна докатилась до МИПИДИ неожиданно громким звонком, раздавшимся по классам и мастерским. Грянул гром, от которого вслед за ним вместе с пронзившей общество молнией настоящим художникам спастись было не дано.
В существующих воспоминаниях об Александре Александровиче его отставка с поста директора МИПИДИ трактуется как «уход по собственному желанию» или нечто, произошедшее само собой. «Вынужден был уйти» — так пишут обычно. Но в Советском Союзе в условиях партийного руководства искусством такие вещи не происходили автоматически по желанию того или иного художника или чиновника, занимавшего высокий пост. Многочисленные исследователи творчества Дейнеки и литература о нем обходит тот факт, что художник был освобожден с поста директора решением высших партийных органов. В рассекреченных архивах ЦК ВКП(б) имеется специальная папка с протоколами заседания секретариата ЦК под председательством секретаря ЦК ВКП(б) Георгия Маленкова от 30 июля 1948 года за номером 361. Речь в них идет о назначении нового директора МИПИДИ Сергея Семеновича Алёшина и о снятии с этой должности Дейнеки. Большая часть документов касается представления положительных качеств Алёшина, о Дейнеке говорится мало, но емко. В письме на бланке Комитета по делам искусств при Совете министров СССР на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. Д. Кузнецова за подписью председателя Комитета П. Лебедева сообщается: «Тов. Дейнека — отстаивающего в творческой работе и педагогической практике формалистические тенденции, — Комитет по делам искусств при Совете министров СССР считает целесообразным от обязанностей директора Московского Государственного Института прикладного и декоративного искусства — освободить»[189]. Борьба с формализмом была в самом разгаре, и отстранение Дейнеки от должности стало ее естественным последствием. Правда, Алёшин учился в Париже у французского скульптора Антуана Бурделя, но после революции он активно участвовал в создании скульптур в рамках «ленинского плана монументальной пропаганды» и никогда — что гораздо важнее — не отступал от «генеральной линии партии», изгибаясь, как говорилось в анекдоте, вместе с ней. Самая известная работа Алёшина в Москве — скульптурное оформление Киевского вокзала.
