Прежде всего, возвращаясь к тридцатым годам в биографии Жерара де Нерваля, предназначенной исключительно для Эммы Маннури-Лакур и где он рассказывает о смерти своей матери, о крушении своей веры в бога, о путешествии в Германию с Жераром и Идой. Затем в «Беседах с читателями о собаке, двух петухах и одиннадцати цыплятах», то есть в первой части «Истории моих животных», воспоминаниях, относящихся к сороковым годам, — чистое наслаждение для читателей, сравнимое лишь с тем, что испытываешь от «Жака-фаталиста». То же, что и у Дидро, свободное письмо, где искусство отступлений доведено до высочайшей точки совершенства, тот же блистательный юмор, то же лукавое простодушие. Кроме того, «История моих животных» открывает нам одну из сторон личности Александра, слишком часто таящуюся во тьме. Столь привычный по описаниям добродушный гигант внезапно уступает место существу грубому, жестокому, иногда даже садисту. Как, например, в эпизоде, в котором собака Мутон губит георгин в саду Монте-Кристо. Александр наказывает ее за это ударом ноги по причинному месту. Мутон в ярости кидается на хозяина. Александр, засунув ему в пасть кулак, другой рукой сжимает ему шею. Мутон прокусывает Александру руку. Александр удушает его. Вот и другой пример. Собака Катилина проявляет слишком большую слабость к курам. Дабы исцелить ее от этой губительной страсти, Александр и ученый садовник Мишель мучают ее, доводя до бешенства. Есть и еще примеры плохого обращения с собаками, избиения обезьян или жестокой дрессировки грифа Джугурты, но особенно вызывает протест судьба кота Мизуфа II. Однажды сбежавшие обезьяны открыли дверь вольера. В результате Мизуф II решил, что Александр хочет, чтобы он навсегда освободил его от этих глупых птиц, шум от которых не дает хозяину спокойно работать. Но вместо того чтобы отблагодарить кота, Александр учинил над ним чрезвычайный суд, в составе судей как бы случайно оказывается его сын и несколько друзей. Прокурор требует смертной казни, назначенному адвокату удается найти смягчающие обстоятельства, и Мизуф II осужден на пять лет каторги в одной клетке с обезьянами, решение вдвойне одиозное. К счастью, в результате революции 1848 года и крушения Исторического театра Александр вынужден расстаться со своим зверинцем. Мизуф II сочтен «политическим заключенным» и выпущен на свободу. Тем не менее преступление против «кошачности» налицо. Именно по этой причине «История моих животных» не переиздается с 1949 года.
Итак, Гюго становится воплощением политического сознания Александра, который не упускает случая поставить его об этом в известность. Цензура Наполеона Малого, со своей стороны, не упускает случая Александра за это наказать. Вслед за запрещением «Нельской башни», «Исаака Лакедема» и двух комедий настает очередь «аморальной» «Анжелы», той пьесы 1833 года, в которой некий карьерист достигает успеха при помощи «лестницы из женщин». Александр в ответ открыто бросает вызов властям. Во Францию возвращается Паскаль Дюпра, добровольно уехавший в ссылку в Брюссель. Он только что основал «la Libre Recherche» и просит Александра о сотрудничестве. В первом номере от 25 августа 1855 напечатано «Царство моих воспоминаний» в форме письма Александра к Дюпра. В частности, мы узнаем из него, что Александр выбрал себе новый сценический костюм. Отправлены «на вешалку» награды, эти «пустяки», подарки королей. Теперь же, то есть, будучи настоящим республиканцем, в качестве выходного наряда он предпочитает простой белый костюм, как раз тот цвет, который лучше оттеняет цвет его кожи, а когда работает, на нем лишь «рубашка без пиджака, то есть как вы меня столько раз видели на той гостеприимной земле, куда мы оба были сосланы, и где наши руки соединились однажды в пожатии, чтобы, надеюсь, никогда не разъединиться». Неважно, что причиной ссылки было банкротство, он всем сердцем ощущает свою близость с изгнанниками и, дабы совершенно исключить разночтения, провозглашает в финале: «В саду моей памяти я соберу лишь самые лучшие воспоминания.
Мои лучшие цветы — моим лучшим друзьям: тело мое в Париже, но сердцем я в Брюсселе и в Джерси». Получив сие ясное и недвусмысленное послание, имперский прокурор тотчас же вызывает его к себе. «Наконец-то! Давненько я этого ожидаю», — пишет он Парфе и Гюго, — «процесса как знака симпатии к изгнанникам»[134]. Но преследованиям его как будто не подвергают, возможно то было просто предупреждение. В том же духе он посвящает «Народу» свою «Орестею», трагедию в подражание античной, написанную стихами и сыгранную в театре «Порт Сен-Мартен» 5 января 1856 года. Однако, несмотря на прекрасные намерения, выраженные в посвящении, несмотря на овацию публики в конце спектакля, которая так сильно смутила Александра, что актерам пришлось силой вытаскивать его на сцену, и несмотря на поздравления в форме дифирамбов, полученные от Гюго, мы все-таки упорствуем в своем предпочтении Эсхила.
