Но только <…> есть одна вещь, которую я совершенно не способен сделать: книга или драма о местах, которых я не видел <…>, и, разумеется, я гораздо больше времени потерял, изучая Иерусалим или Коринф на расстоянии, чем если бы сам туда поехал». Итак, 19 июня 1856 года он отбывает в Варенн вместе с Полем Бокажем. Изучив местность, проведя расследование и опросив очевидцев, он по возвращении в Париж считал себя вполне готовым приступить к роману. Однако дело не двигалось, и он решил, что пребывание за городом благоприятно воздействует на творческий процесс. Он едет к сыну в Сент-Ассиз, неподалеку от Мелёна. Опять ни с места! «Я находил утешение в устных рассказах». Можно предположить, что зеленые глаза русской красавицы, подруги младшего Дюма, вернули все же ему утраченный пыл. «Случаю было угодно, чтобы я рассказал один из них, услышанный мною от Нодье: то была история четверых молодых людей, примкнувших к отрядам Иегу и позже казненных в Бург-ан-Бресс». Младший Дюма советует ему оставить «Рене из Аргонна» и заняться этим роялистским заговором конца Директории. Александр ничего не имеет против, тем более, что сын подает ему идею двух персонажей — английского лорда и французского капитана, храброго до самопожертвования, как Генерал, с той, однако, разницей, что храбрость деда младшего Дюма не распространялась на готовность подвергнуться кастрации. Александр снова уезжает, на этот раз в Бург-ан-Бресс, где снова расспрашивает очевидцев, и к концу года готовы «Соратники Иегу», еще одна прекрасная книга. Тем не менее путешествие с Полем Бокажем было не напрасным. Александру оно послужит пищей для «Вареннской дороги», исторического исследования, вышедшего в 1858-м, и для романа «Волонтер 92-го, или Рене Бессон, свидетель Революции». Последний, к сожалению, не был доведен до конца, но написанные четыреста страниц много обещали.
В «Revue de Paris» начинает печататься «Мадам Бовари». Несмотря на искажения — результат благонамеренности Максима Дю Кан, сего большого друга Флобера, книга сохранила новизну в той степени, чтобы вызвать негодование властей. 24 января 1857 года Флобер предстает перед уголовным судом по обвинению в оскорблении общественной, религиозной морали и нравственности. Он оправдан, хотя и признан виновным в том, что недостаточно отдавал себе отчет в существовании границ, которых литература, пусть даже самого легкого пошиба [!], не должна нарушать». Непонятый, опозоренный Флобер испытывает глубокое отвращение к скандальному успеху своего романа, на который он вовсе не был рассчитан. Критика была убийственной. Только Барбе д’Оревили, Бодлер и Сент-Бёв воздали ему по заслугам, да и то Сент-Бёв сравнил Флобера с Дюма-сыном, полагая, что этим ему польстил! А что же Александр? Терпение, дорогие читатели. В тот момент он все еще занят защитой Гюго. Когда одна из актрис Комеди-Франсез под псевдонимом подло выступила против изгнанника в «Figaro», Александр 5 марта пишет открытое письмо директору театра Ампи[140]:
«Я знаю, что заметка в «Figaro», подписанная «Сюзанна», принадлежит мадемуазель Огюстине Броан.
Я испытываю к господину Виктору Гюго такую глубокую дружбу и такое восхищение перед ним, что не желаю, чтобы особа, напавшая на ссыльного, когда-либо играла в моих пьесах.
Посему убедительно прошу вас изъять из репертуара «Мадемуазель де Бель-Иль» и «Воспитанницы Сен-Сирского дома», в том случае если вам не захочется передать роли, которые играет в этих пьесах мадемуазель Броан, другим актрисам по вашему усмотрению».
В этом есть и театральность, и мушкетерство, даже если Александр и был вовсе не вправе запрещать свои пьесы. И Гюго, узнавший об этом из бельгийских газет, на его счет вовсе не ошибается, когда пишет:
«Великие сердца подобны небесным светилам; они светят и греют своим собственным внутренним светом и теплом. Следовательно, вам нет нужды в похвалах; нет даже нужды и в благодарностях; но мне самому совершенно необходимо сказать вам, что с каждым днем я люблю вас все больше, и не только потому, что вы — одно из самых ослепительных явлений моего века, но и одно из его утешений».
