Небольшой приморский город жил своей особенной южной жизнью. Смесь различных наречий, цветистость одежд, живописная пестрота рынка – все это придавало ему совершенно особый праздничный колорит. Покоряла самобытная архитектура старинных зданий, узкие улочки Карантина, башни генуэзской крепости, море, окружавшее Феодосию почти со всех сторон…
Особую роль в жизни города играл порт, куда заходило множество судов из самых разных гаваней мира. Феодосию не случайно называли в те годы «хлебными воротами Крыма».
«Здесь, в порту, кипела будничная суета. Огромные иностранные пароходы, пришедшие за зерном, стояли на рейде. По жарким улицам, покрытым жидкой тенью пропыленных акаций, проходили шумными группами английские, итальянские, греческие моряки. В кабачках завывали молдаванские скрипки. Рыбаки сушили на песчаных отмелях свои сети»73.
В воспоминаниях В. А. Рождественского, посетившего Феодосию в конце 1920-х годов, великолепно передана живая обстановка приморского города, во многом созвучная настроению гриновских книг.
Окраины города, особенно Карантин, до сих пор хранят аромат старины.
Извилистые улочки, сбегающие к морю, площадь Фонтанная, которая в радиусе едва ли достигнет двух метров, овраги с перекинутыми через них деревянными мостиками – все это сохранилось и поныне. Здесь можно часто встретить людей с этюдниками, фотоаппаратами, это любимое место кинематографистов.
Грин бывал здесь не раз, когда навещал художника Константина Богаевского или просто бродил по улицам, впитывая картины пестрой южной жизни. Его часто видели в порту, где он подолгу стоял, наслаждаясь любимой с юности атмосферой кипящего портового дня… По утрам Грин заходил на причал, где феодосийские мальчишки удили рыбу. И многие из них, давно ставшие уже совсем взрослыми, помнят этого высокого молчаливого человека в темном костюме, который стоял рядом, наблюдая за рыбной ловлей. Иногда молча брал из рук кого-нибудь удочку, помогая забросить ее.
Интересно рассказывал об этом врач Александр Николаевич Шкарин: «Я очень рад, что был в это время не серьезным степенным взрослым, а мальчишкой-сорванцом, иначе мне не открылся бы богатейший духовный мир этого человека. <…>
Мне повезло. Жили мы рядом на улице Галерейной: я в доме № 4, он – в доме № 8 (сейчас 10).
Вход к нему в квартиру был тогда со двора. Наши семьи дружили. Мы часто виделись с Александром Степановичем. В разговорах, в играх познавал я своим мальчишеским сердцем этого необыкновенного человека, который всегда казался очень молодым, почти ровесником. Выигрывая, он по-детски радовался, хлопал в ладоши, проигрывая, он так же по-детски огорчался. С интересом смотрел, как мы, мальчишки, смолили на берегу лодку, помогал нам»74.
В квартире на улице Галерейной, о которой говорит Шкарин, расположился ныне самый знаменитый музей писателя, который вот уже свыше сорока лет принимает множество почитателей творчества Александра Грина, но об этом речь впереди.
А в далеком 1924 году хозяин сдал писателю три комнаты, с разбитыми окнами, разрушенными печами, но дом был расположен в уютной части города, у моря. Рядом – знаменитая картинная галерея Ивана Айвазовского, вокзал, за несколько кварталов – рынок. Александр Степанович сделал в квартире хороший ремонт, даже провел электричество, которое в то время в Феодосии было не у всех, купили кое-что из мебели и 5 сентября переселились.
Нина Николаевна вспоминала: «Теперь у нас была довольно большая, полутемная столовая, комната побольше – для работы Александра Степановича, в ней же мы и спали, и совсем крошечная – для мамы, а внизу, спустясь шесть ступенек, – большая низкая, разлаписто живописная кухня. Если Грин работал поздно вечером, он переходил в столовую, чтобы своим курением не мешать моему сну. <…>
В этой квартире мы прожили четыре хороших, лучших, ласковых года. <…>
Грин начал писать «Золотую цепь», сказав: «Это будет мой отдых; принципы работы на широком пространстве большой вещи стали мне понятны и близки. И сюжет прост: воспоминания о мечте мальчика, ищущего чудес и находящего их». Так, видимо, было сначала задумано им, став сложнее уже в процессе работы»75.
«Роман «Золотая цепь», если проследить начало мыслей о нем, долгое время существовал в виде фрагментов, с содержанием, лишь отдаленно напоминающим окончательное решение», – так рассказывал сам писатель о начальном этапе работы над книгой, которая была задумана еще в Петрограде. Но в Феодосии замысел обрел стройность и динамизм, сюжет романа окончательно определился.
