Александр I полностью

— Если бы тебе отсекли руку, — с мрачной торжественностью сказал Александр, — ты верно кричал бы и жаловался, что тебе больно. У меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моею правой рукой!

Россия торжествовала. Ссылку Сперанского праздновали, как первую победу над французами. Вина ненавистного статс-секретаря не была оглашена публично (Александр, разумеется, не мог объявить, что утоляет свою жажду мести, а повторять вздорные обвинения в измене ему не позволяла совесть), поэтому общество, следуя нашему давнему русскому поверью, что без вины не наказывают, приписывала ему самые черные намерения. «Не знаю, — писал современник, — смерть лютого тирана могла ли бы произвести такую всеобщую радость. А это был человек, который никого не оскорбил обидным словом, который никогда не искал погибели ни единого из многочисленных личных врагов своих, который, мало показываясь, в продолжение многих лет трудился в тиши кабинета своего. Но на кабинет сей смотрели, как на Пандорин ящик, наполненный бедствиями, готовыми излететь и покарать все наше отечество. Все были уверены, что неоспоримые доказательства в его виновности открыли наконец глаза обманутому государю. Только дивились милосердию его и роптали, как можно было не казнить преступника, государственного изменника, предателя, и довольствоваться удалением его из столицы и устранением от дел!»

Поведение подданных дало Александру еще один повод укрепиться в своем презрении к людям. Тем же утром он сказал де Санглену:

— Вы не можете себе представить, какой вчера был тяжелый день для меня. Я Сперанского возвел, приблизил к себе, имел к нему неограниченное доверие и вынужден был его выслать. Я плакал! Но для пользы государства нужно было отослать Сперанского. Это доказывается радостью, которую отъезд его произвел в столице, — верно произведет и везде, погодя немного. Люди мерзавцы! Те, которые вчера утром ловили еще его улыбку, те ныне меня поздравляют и радуются его высылке.

Умолкнув, Александр взял со стола книгу и вдруг с гневом бросил ее обратно.

— О, подлецы! — в сердцах воскликнул он. — Вот, кто окружает нас, несчастных государей!

Себя Александр оправдал давным-давно, когда сказал: «Нельзя применять одну и ту же мерку к государям и частным лицам. Политика налагает на них обязанности, осуждаемые сердцем».

Грозные события, последовавшие вскоре за падением Сперанского, отвлекли внимание всех от судьбы ссыльного статс-секретаря. 12 мая 1812 года Карамзин уже мог написать: «Его все бранили, теперь забывают. Ссылка похожа на смерть».

В русско-французских отношениях 1812 год начался со шпионского скандала.

В феврале тайная полиция донесла Наполеону, что русский посланник 28-летний флигель-адъютант полковник граф Александр Иванович Чернышев занимается негласным сбором данных о Великой армии. Неофициальный обыск, произведенный в квартире Чернышева, стал недвусмысленным сигналом того, что ему пора откланяться. Александр Иванович так и поступил. Как только карета русского полковника выехала из ворот, к нему на дом нагрянула полиция, перевернувшая все верх дном. Неостывший камин хранил пепел сожженных перед отъездом секретных бумаг. Однако одна-единственная находка открыла полиции глаза. Под ковром в кабинете Чернышева обнаружилось забытое письмо с именем того, кто передавал ему секретную информацию. Им оказался служащий главного штаба французской армии, некто Мишель, через руки которого проходили ежемесячные отчеты французского военного министра о состоянии армии — ее численности, местах расквартирования, назначениях на командные посты и т. д. В течение всего предыдущего года копии, снятые Мишелем с этих документов, в тот же день ложились на стол Чернышеву, разумеется, за соответствующее вознаграждение.

Наполеон постарался выжать из этого дела все, чтобы обличить «коварство» России. Арестованный Мишель был судим гласным судом и публично гильотинирован. До сведения царя было доведено, что «Его величество император жалуется, что… к нему поместили шпионов, и еще в мирное время, что позволено только в военное время и только относительно врага».

Само собой, праведное негодование Наполеона против русского шпионажа не мешало ему наводнить Россию своими шпионами и заниматься изготовлением фальшивых русских ассигнаций для того, чтобы раскачать финансовую систему Российской империи.

11 апреля князь Куракин доносит в Петербург: «Все заставляет думать, что война уже давно решена в мыслях императора французов».

Действительно, военные приготовления Наполеона были завершены еще осенью 1811 года. Как раз в это время полковник Чернышев доносил государю: «Война решена в уме Наполеона, он теперь считает ее необходимой для достижения власти, которой ищет, цели, к которой стремятся все его усилия, т.е. обладания Европой. Мысль о мировладычестве так льстит его самолюбию и до такой степени занимает его, что никакие уступки, никакая сговорчивость с нашей стороны не могут уже отсрочить великой борьбы, долженствующей решить участь не одной России, но и всей твердой земли».