Сперанский и Карамзин выражали два противоположных взгляда на движущие силы истории, древние, как мир: политический и нравственный. По мнению Сперанского люди ничего не значат в истории, ход которой определяется развитием учреждений. Согласно этому взгляду, чтобы сделать людей хорошими или, по крайней мере, заставить их прекратить делать зло, надо дать обществу разумные, правильные учреждения. Карамзин же считал, что разумный общественный порядок создается привлечением к управлению хороших людей: «Не нужно нам конституций, дайте нам пятьдесят умных и добродетельных губернаторов и все пойдет хорошо». Примирить эти два взгляда легче, чем людей, которые их исповедуют.
Основная мысль записки заключалась в том, что «самодержавие есть палладиум (защита, спасение. —
Тем временем до царя стали доходить слухи, что Сперанский действует в интересах Наполеона: роняет ценность ассигнаций, обременяет народ налогами, раздражает его, ломает государственный аппарат, продает французам государственные тайны. Нелепость этих слухов была очевидной, поэтому, когда в октябре встревоженный и павший духом статс-секретарь предложил царю отставить его от всех должностей и предоставить ему заниматься исключительно работой по составлению свода законов, Александр отказал ему в этом.
Однако вскоре Александру донесли, что Сперанский проявляет в разговорах крайнюю невоздержанность на язык и не щадит самого государя, проводя оскорбительные параллели между военными талантами Александра и французского цезаря, давая ему насмешливые прозвища, унижая его характер и ум, выставляя его человеком ограниченным, равнодушным к пользе отечества, красующимся своей фигурой, посвистывающим у окна, когда ему докладывают дела и т. д. Например, когда Балашов пришел к нему по поводу своей просьбы о расширении прав его министерства, Сперанский сказал:
— Потерпите, это будет возможным только со временем. Вы знаете подозрительный характер нашего государя. Все, что он делает, он делает наполовину. Он слишком слаб, чтобы управлять, чтобы царствовать.
Передавали о разговорах и похуже. Однажды на каком-то обеде Сперанский сказал своему собеседнику, хорошему товарищу:
— Пора нам сделаться русскими.
— Что же, не тебя ли в цари русские? — насмешливо возразил товарищ.
— А хоть бы и меня, — ответил Сперанский и прибавил: — Да не меня одного — и вас тоже; мало ли людей русских, кроме немцев.
В этих словах усмотрели намек на намерение установить в России республиканское правление.
Таким образом поведение Сперанского приобретало характер личного предательства по отношению к царю, который почтил его своей дружбой и неслыханным доверием. Александр был оскорблен. К тому же он, быть может, уже тайно желал избавиться от опеки сильного человека, под которую невольно попал.
В начале 1812 года очередная жертва царской дружбы была готова к закланию. Интриганы, хлопотавшие о низвержении «изменника», не подозревали, что царь больше не нуждается в новых доказательствах «вины» Сперанского — его участь уже была решена в сердце и уме Александра. Позже, в ссылке, Сперанский писал: «Сии разные лица составляли одно тело, а душа сего тела был тот самый, кто всему казался и теперь кажется посторонним».
Тем не менее внезапное падение Сперанского стало полной неожиданностью для всех. Рано утром в воскресенье 17 марта Александр призвал к себе директора канцелярии министра полиции Якова Ивановича де Санглена и сказал ему:
— Конечно, как мне ни больно, но надобно расстаться со Сперанским. Он сам ускорил свою отставку. Я спрашивал его, как он думает о предстоящей войне и участвовать ли мне в ней своим лицом? Он имел дерзость, описать мне все воинственные таланты Наполеона, советовать, чтоб, сложив все с себя, я созвал Боярскую Думу и предоставил ей вести отечественную войну. Но что ж я такое? Разве нуль? Из этого я убеждаюсь, что он своими министерствами только подкапывался под самодержавие, которого я не могу и не вправе сложить с себя самовольно к вреду моих наследников.