Генерал-адъютант граф Комаровский вспоминал, что свита вынуждена была «составить из себя род оплота, чтобы довести императора от Красного крыльца до собора. Всех нас можно было уподобить судну без мачт и кормила, обуреваемому на море волнами… Это шествие продолжалось очень долго, и мы едва совершенно не выбились из сил. Я никогда не видывал такого энтузиазма в народе, как в это время».
При вступлении Александра в собор певчие, по распоряжению епископа Августина, запели: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его». Сам Августин приветствовал царя пышной речью: «Оружием ты победил тысящи, а благостию — тьмы. Ты и над нами победитель, ты торжествуешь и над своими. Царю! Господь с тобою: Он гласом твоим повелит бури, и станет в тишину, и умолкнут воды потопные. С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!»
15 июля в Слободском дворце состоялось собрание дворянства и купечества Москвы, на котором те и другие соревновались в пожертвовании денег и рекрутов. Александр сообщал фельдмаршалу Салтыкову: «В Смоленске дворянство предложило мне на вооружение 20 тысяч человек, к чему уже тотчас приступлено. В Москве одна сия губерния дает мне десятого с каждого имения, что составляет до 80 тысяч, кроме поступающих охотою из мещан и разночинцев. Денег дворяне жертвуют до трех миллионов, купечество же слишком до десяти. Одним словом, нельзя не быть тронутым до слез, видя дух, оживляющий всех, и усердие и готовность каждого содействовать общей пользе».
Возвратясь из собрания в Кремль, Александр сказал Ростопчину, что поздравляет себя с тем, что посетил Москву и назначил ей такого генерал-губернатора; с этими словами он поцеловал Ростопчина в обе щеки. При этой сцене присутствовали Балашов и Аракчеев. Когда царь вышел, Аракчеев поздравил Ростопчина с получением высшего знака благоволения и с досадой добавил:
— Я, который служу ему с тех пор, как он царствует, никогда этого не получал.
Балашов шепнул Ростопчину:
— Будьте уверены, что Аракчеев никогда не забудет и никогда не простит этого поцелуя.
Ростопчин рассмеялся, приняв эти слова за шутку, но в скором времени ему пришлось убедиться, что Балашов был прав.
Весь день 15 июля Александр сиял: он чувствовал себя не неудачным военачальником, выгнанным из армии, а русским царем. За большим обеденным столом он обратился к присутствующим:
— Этого дня я никогда не забуду.
В ночь на 19 июля он отправился в Петербург. Прощаясь с Ростопчиным, просившим высочайших указаний, Александр сказал:
— Я даю вам полную власть действовать, как сочтете нужным. Как можно предвидеть в настоящее время, что может случиться? Я полагаюсь на вас.
Царское доверие скорее озадачило, чем ободрило Ростопчина. «Он, — писал Федор Васильевич, — оставил меня полновластным распорядителем, вполне облеченным его доверенностью и в чрезвычайно затруднительном положении покинутого импровизатора, которому дали задачу: Наполеон и Москва».
Посещение Александром Москвы имело важные последствия — для хода войны, для всего русского общества и для самого царя. До того война, пусть и ворвавшаяся вглубь России, казалась всем войной обыкновенной, похожей на прежние войны, которые велись против Франции и Наполеона. Мало кто задумывался над ее истинными причинами и характером. Мнение большинства не было ни сильно потрясено, ни напугано этой войной, которая, подобно волне, должна была вознести Россию на самый гребень истории. Вначале у нее имелись не только горячие сторонники, но и ироничные противники, призывавшие не тягаться понапрасну силами с гениальным человеком. С приездом Александра в Москву война приняла характер народной. Все колебания, все разногласия в оценке войны исчезли, вместе с мыслью о возможности мира с грозным врагом. Все сословия и состояния русского общества слились в одном, крепнувшем с каждым днем чувстве, что надо защищать Россию, ценой любых жертв спасать ее от нашествия. Причем чувство это не было мимолетной вспышкой казенного патриотизма, всеподданнейшим угождением желаниям и воле государя. Нет, это было проявлением сознательного духовного единения между народом и царем, торжественного и радостного чувства общей принадлежности к великому делу справедливости и истины, которое выше и больше каждой отдельной судьбы.