Первые успехи французов были восприняты в ближайшем окружении Александра как национальный позор. «Как? — ужасался государственный секретарь Александр Семенович Шишков. — В пять дней от начала войны потерять Вильну, предаться бегству, оставить столько городов и земель в добычу неприятелю и, при всем том, хвастать началом кампании! Да чего же недостает еще неприятелю? Разве только того, чтобы без всякой препоны приблизиться к обеим столицам нашим? Боже милосердный! Горючие слезы смывают слова мои!»
Между тем русское командование, все еще не представляя ни настоящей численности Великой армии, ни военных замыслов Наполеона, никак не могло определиться с планом ведения кампании. Мнения были самые разные. Барклай полагал невозможным, «чтобы неприятель в одно и то же время с одинаково превосходными силами» действовал против обеих русских армий. Великий князь Константин Павлович предлагал немедленно перейти в наступление, занять Варшавское Герцогство и далее действовать сообразно обстоятельствам. Генерал Беннигсен жаловался: «Я не видел плана кампании и не знаю ни одного человека, который бы его видел».
Александр, на котором неофициально лежала вся ответственность главнокомандующего, в первые дни войны предполагал следовать плану Фуля и, сосредоточив 1-ю армию в Дрисском лагере, остановить наступление французов фланговым маневром армии Багратиона. 22 июня (4 июля) царь сообщал Бернадоту: «…Я веду войну медленную (выжидательную), и поскольку превосходящие силы идут на меня, я отступаю, сосредоточивая свои силы к укрепленной позиции, которую я подготовил с этой целью на Двине. В то же время я предписал перейти в наступление второй армии, направляя ее на правый фланг неприятеля, который идет на меня, также как и значительному отряду казаков, чтобы его беспокоить».
Посетив лагерь на Дриссе, Царь остался вполне доволен увиденным: «…все укрепления окончены, все мосты готовы». По его приказанию, была составлена «Генеральная диспозиция к наступательным действиям», а Багратион извещен об ожидании через несколько дней «решительного сражения». В русском штабе заговорили о предстоящей битве на западном берегу Двины.
Только к концу июня для русского командования стало выясняться подавляющее превосходство неприятельских сил, благодаря которому Наполеон надеялся разъединить обе русские армии, Барклая и Багратиона.
«До сих пор, благодаря Всевышнего, все наши армии в совершенной целости; но тем мудренее и деликатнее становятся все наши шаги. Одно фальшивое движение может испортить все дело противу неприятеля силами нас превосходнее, можно сказать смело, на всех пунктах. Противу нашей первой армии, составленной из 12-ти дивизий, у него их 16 или 17, кроме трех, направленных в Курляндию и на Ригу. Противу Багратиона, имеющего 6 дивизий, у неприятеля их 11. Противу Тормасова одного силы довольно равны. Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться. В том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург, но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании».
При таком соотношении сил было понятно, что русские войска могли только отступать, противопоставляя Наполеону время, пространство, климат и тревожа с флангов его растянутые коммуникации. Хваленый лагерь Фуля грозил обернуться ловушкой для 1-й армии, так как французская армия просто обходила его с юга. 1 (13) июля Александр созвал военный совет, на котором было принято решение оставить Дрисский лагерь и отходить в глубь страны, ища место для нового лагеря. «Правда, — замечает в своих воспоминаниях генерал граф Толь, — что с таким предположением должно было пожертвовать некоторыми нашими провинциями, но из двух неизбежных зол надлежало избрать легчайшее, потерять на время часть, нежели навсегда целое».