Зато он не отходил от графини Шуазель-Гуфье, ставшей героиней дня из-за того, что полгода назад, в первые дни нашествия, она, представляясь Наполеону в Вильне, единственная из всех польско-литовских дам русского подданства не сняла с платья шифр фрейлины русского двора. Александр, вообще охотно разговаривавший с женщинами на политические темы, развивал перед ней свое видение прошедших событий. Он говорил, «что не быв на его месте, невозможно представить себе всю ответственность государя, который должен дать отчет Богу за жизнь каждого солдата; что кампания эта стоила ему десяти лет жизни, так как он не такой счастливый философ, как Наполеон, и что он страдал в эти шесть месяцев, и должен был сдерживать с большими усилиями политическое настроение в Петербурге, где были недовольны первыми военными действиями».
— Я ничем не пренебрегал, чтобы заключить мир и не проливать крови моих подданных, — вспоминал Александр предвоенные годы. — Я делал страшные жертвы, чтобы сохранить торговлю, без которой владения мои не могут существовать. Я отправил Балашова с весьма выгодными предложениями к Наполеону, но тот и не думал о восстановлении Польши и хотел войны во что бы то ни стало. Тогда избран был план, успех которого зависел от настойчивости его исполнения. Я готов был лучше уехать в глубину моих владений и пожертвовать даже Петербургом, если бы это понадобилось, так как он основан на шведском рубеже, нежели отказаться от плана, сбившего затем Наполеона с толка. Мы не хотели рисковать сражениями, имея дело с сильной армией, которая уже двадцать лет провела в огне и находилась под начальством искуснейших генералов и величайшего полководца Европы, искусство и гениальность которого не ведали тогда еще неудачи…
Подчеркнув народный характер войны, царь с особенным умилением отозвался о русских крестьянах.
— О, мои бородачи! — сказал он восторженно. — Они гораздо лучше нас: между ними встречаешь еще первобытные патриархальные добродетели, истинную преданность государю и отечеству. Они не поддались на приманку французов, обещавших им свободу. Жиды также выказали удивительную привязанность, — с некоторым недоумением добавил он.
Говоря о гордости французского императора, погубившей Европу и его самого, царь воскликнул:
— Какую потерял он будущность! Стяжав славу, он мог даровать мир Европе, но он не сделал этого! Очарование исчезло!
И, помолчав, добавил:
— А заметили вы светло-серые глаза Наполеона? Его проницательный взгляд невозможно выдержать.
В воспоминаниях герцогини остались следы нового душевного настроения государя. «Император говорил, как истинный мудрец, — пишет она, — что ничего иного не желает, как счастья человечества. Казалось, он только и мечтает, что о восстановлении на земле золотого века… Ему хотелось, чтобы все любили друг друга, как братья, помогая обоюдно в нуждах, и чтобы свободная торговля составляла основу общественного союза… Император сожалел о несчастии монарха, которому часто не сочувствуют в его филантропических взглядах эгоисты, пренебрегающие благом государства и заботящиеся только о собственном обогащении».
Здесь же, на балу, в честь своего дня рождения, Александр подписал акт амнистии тем полякам, которые сражались под знаменами Великой армии. Впрочем Потоцкие, Радзивиллы и прочие паны, воевавшие против России, все это время пользовались доходами со своих имений, нисколько не опасаясь их конфискации, — это был один из жестов доброй воли царя по отношению к Польше. Акт амнистии рассердил Кутузова, просившего государя наградить своих офицеров землями польско-литовских мятежников. Не одобрил его и великий князь Константин Павлович — танцуя, он расталкивал польские пары и грубо кричал:
— Ну, вы, дайте дорогу!
Почтив своим присутствием бал у фельдмаршала, Александр в то же время не разрешил виленским дворянам устроить бал в его честь, сославшись на то, что «в нынешних обстоятельствах ни танцы, ни звуки музыки не могут быть приятны», и что он посетил дом Кутузова только ради того, чтобы «сделать удовольствие старику».
Вильна действительно представляла собой далеко не радостное зрелище. Город был наполнен больными и ранеными русскими и французскими солдатами; на улицах валялось около 20 тысяч неубранных трупов людей и лошадей, с которыми не знали, что делать. В госпитале Базилианского монастыря скопилось около 7,5 тысяч мертвых тел, наваленных друг на друга в коридорах и помещениях; разбитые окна и проломы в стенах были заткнуты руками, ногами и головами умерших, чтобы предотвратить замерзание живых. Французские пленные, которых было нечем кормить, свободно бродили по улицам, выпрашивая милостыню. Александр подобрал нескольких из них в свои сани и развез местным помещикам, дав деньги на их содержание. Кроме того, он посетил лазареты, сделав некоторые распоряжения по улучшению положения пленных.