Русские офицеры с любопытством и некоторым недоумением взирали на страну своих детских грез, не узнавая в ней ту страну культуры и свободы, о которой читали в книгах просветителей и романистов. «Жители, — писал Н.Н. Муравьев, — были бедны, необходительны, ленивы и в особенности неприятны. Француз в состоянии просидеть целые сутки у окна без всякого занятия и за работу вяло принимается. Едят они весьма дурно, как поселяне, так и жители городов; скряжничество их доходит до крайней степени; нечистота их отвратительна, как у богатых, так и у бедных людей. Народ вообще мало образован, немногие знают грамоте, и то нетвердо и неправильно пишут, даже городские жители. Они кроме своего селения ничего не знают и не знают местности и дорог далее пяти верст от своего жилища. Дома поселян выстроены мазанками и без полов. Я спрашивал, где та очаровательная Франция, о которой нам гувернеры говорили, и меня обнадеживали тем, что впереди будет, но мы двигались вперед и везде видели то же самое».
10 января в Лангре Александр увиделся с Лагарпом. Старый учитель был вознагражден за двенадцатилетнюю разлуку самым восторженным и радушным приемом. Представляя его прусскому королю, Александр сказал:
— Всем, что я знаю, и всем, что, быть может, есть во мне хорошего, я обязан господину Лагарпу.
Приезд Лагарпа вызвал беспокойство у Меттерниха, который и без того подозревал царя в сочувствии республиканизму. Но если в великодушном отношении Александра к Франции и была доля «вины» Лагарпа, то она относилась к далеким временам совместных прогулок по «Александровой даче» и задушевных беседах в «храме Розы без шипов». Лагарп давно утратил влияние на царя, подобно другим друзьям Александрова детства.
Пока что движение союзных армий по Франции напоминало прогулку. Все неукрепленные города сдавались по первому требованию, немногочисленные гарнизоны крепостей не представляли никакой угрозы, и союзники, выставив против них заслоны, спокойно двигались дальше. Но в ночь с 16-го на 17-е января было получено сообщение о возобновлении Наполеоном военных действий. Еще через несколько дней узнали о кровавом поражении Блюхера у Бриенна.
По настоянию Александра армия Шварценберга тронулась с места на помощь Блюхеру. 20 января разыгралось сражение при Ла Ротьере. 136 тысяч французов в течение восьми часов выдерживали атаки 122-тысячной главной армии союзников и к вечеру отступили к Труа. Ликование Александра далеко превышало истинное значение победы (потери были равные — по 6 тысяч человек с каждой стороны), главное для него было в том, что это была первая победа над Наполеоном на французской земле. Сверхъестественная сила императора, изменившая ему под Лейпцигом, не возродилась, он перестал быть непобедимым, а значит, принимая во внимание огромный численный перевес союзников, успех можно было считать предрешенным. Офицеры союзных армий назначали друг другу свидания через неделю в саду Пале-Рояля, и сам Александр пообещал пленному генералу Рейнье, уезжавшему из лагеря союзников по случаю обмена пленными:
— Мы раньше вас будем в Париже.
В сражении при Ла Ротьере союзники, чтобы узнавать друг друга повязали на рукава белые повязки, что породило слухи о поддержке ими дела свергнутых Бурбонов. Когда Жомини поставил об этом в известность Александра, царь сказал: «Это моя ошибка». Он не был настроен решительно против Бурбонов, но полагал, что Франция откажется принять их и потому считал их кандидатуру неприемлемой.
На военном совете в Бриенском замке с участием монархов, Шварценберга и Блюхера, было решено немедленно идти на Париж. Чтобы облегчить задачу прокормления огромной армии, положено было двигаться двумя колоннами — Блюхер долиной Марны, Шварценберг долиной Сены. Самонадеянность победителей была такова, что вопреки всем стратегическим соображениям, они дробили свои силы.
В то же время Александр должен был уступить настояниям Меттерниха и Фридриха-Вильгельма отправить уполномоченных послов к Наполеону с предложением открыть мирный конгресс в Шатильоне. Царь пошел на это неохотно и в разговоре с русским уполномоченным графом А.К. Разумовским дал прямое указание не торопиться с переговорами, предоставив войне идти своим ходом.
Наполеон со своей стороны был настроен далеко не миролюбиво. Когда герцог Бассано в Ножане вошел к нему, чтобы представить на подпись депеши в Шатильон для французского уполномоченного, он нашел императора лежащем на полу над картой, утыканной булавками.
— А, это вы, — сказал Наполеон, едва повернув к нему голову. — Я занят теперь совсем другими делами: я мысленно разбиваю Блюхера.