Александр въехал в город около полудня, когда на его улицах еще кипел бой. В окне одного из домов он увидел бледное лицо саксонского короля. Александр демонстративно отвернулся от него. Вечером он написал в Петербург, фельдмаршалу Салтыкову: «Благодарение Всевышнему, с душевным удовольствием извещаю ваше сиятельство, что победа совершенная. Битва продолжалась 4-го, 6-го и 7-го чисел. До 300 пушек, 22 генерала и до 37 тысяч пленных достались победителям. Всемогущий един всем руководствовал».
Смирение этих строк скрывало рвущуюся наружу радость: он оказался прав в своих предчувствиях, злодей повержен; он, Александр, воистину является орудием Промысла!
Наполеон отошел за Рейн. Германия была освобождена.
Успех вновь породил разброд в коалиции. Меттерних и Фридрих-Вильгельм заговорили о выгодном мире и отводе армии на зимние квартиры. В окружении Александра открыто поговаривали, что цель похода достигнута — Наполеон загнан в свое логово, а прусский король может спокойно вернуться в Берлин. Но Александр упорно настаивал на зимнем походе и твердил, что прочный мир может быть подписан только в Париже; любой другой мир будет только перемирием.
— Я не могу каждый раз поспевать вам на помощь за четыреста лье, — говорил он Францу и Фридриху-Вильгельму.
Благодаря его настойчивости единство мнений было восстановлено, союзные войска двинулись к границам Франции.
Александр считал необходимым сохранить нейтралитет Швейцарии и потому был возмущен, узнав, что австрийцы, без его ведома, вступили на ее территорию. По этому поводу царь вспомнил о своем старом друге, Лагарпе, и 22 декабря отправил ему письмо — впервые за годы разлуки. Зная, что Лагарп еще пользуется влиянием в Швейцарии, Александр просил его заверить тамошние власти, что республиканский строй Швейцарии будет сохранен, если кантоны не поддержат Наполеона и сохранят нейтралитет.
«Прежде чем закончить это письмо, — добавлял Александр, — скажу вам, что если, при помощи Провидения, некоторые настойчивость и энергия, которые я имел случай выказать в течение двух лет, могли быть полезными делу независимости Европы, то этим я обязан вам и вашим наставлениям. Воспоминание о вас в трудные минуты, которые мне приходилось переживать, никогда не покидало моей мысли, и желание оказаться достойным ваших забот, заслужить ваше уважение, являлось поддержкой для меня. Вот мы с берегов Москвы очутились на берегах Рейна, который переходим на днях. Находясь так близко от вас, я питаю отрадную уверенность, что скоро буду в состоянии обнять вас и повторить вам изустно уверения в той признательности, которую мое сердце будет сохранять вам до гроба. Это будет один из счастливейших дней моей жизни. Через четыре или пять дней я еду в Шафгаузен для свидания с сестрой[107] и останусь там до 29 декабря; затем, прежде чем продолжать наше движение во Францию — проведу несколько дней в Базеле. Вы будете дорогим гостем везде, где вам можно будет присоединиться ко мне, и скажите себе, что вас ожидают с величайшим нетерпением. Прощайте, мой дорогой, мой истинный друг, сердцем и душою весь ваш до конца жизни».
1 января 1814 года, в годовщину переправы через Неман, русская армия перешла мост через Рейн в округе Базеля. Александр наблюдал за переправой. Шел дождь со снегом, дул пронизывающий ветер. На днях, отправляя в Швейцарию своего представителя, графа Каподистрию, Александр инструктировал его, что видит свою задачу в «восстановлении европейской системы», которая должна «возвратить каждому народу полное и всецелое пользование его правами и его учреждениями, поставить как их всех, так и нас самих (то есть государей. —
Есть люди, которым боги в своем милосердии дают славу; чаще всего дают они ее в гневе, как проклятие и как яд, потому что она расстраивает все внутреннее здоровье человека и ведет его шумно, дикими прыжками, как будто его ужалил тарантул, — не к святому венцу.